cum tu affectavisti imperium super vita et morte, meminito quod tu es homo tantum.

орден хранителей смерти

Шан Чжень Ли. Призраки, вампиры и научный натурализм

Призраки, вампиры и научный натурализм: наблюдение и доказательства сверхъестественного в художественной литературе Гранта Аллена, Брема Стокера и Артура Конан Дойля.

Тем не менее, стоит иметь в виду, что если бы явление не было научно наблюдаемо, как мы, два независимых свидетеля, наблюдали его, основания для веры в его существование не было бы. И даже после того, как мы получили чёткие доказательства его нематериальной природы, мы всё ещё остаёмся полностью в неведении относительно его объективной реальности, и у нас нет ни малейшего основания полагать, что это настоящий призрак. В лучшем случае мы можем только сказать, что мы видели и слышали Что-то, и что это Что-то очень сильно отличалось от любого другого объекта, который мы когда-либо видели и слышали. Перепрыгивая к заключению, это Что-то было призраком, потому я бы осмелился смиренно утверждать, без нападок со стороны Общества психических исследований, что это был самый ненаучный и нелогичный экземпляр.

— «Наши научные исследования о призраке» Гранд Аллен.[1]

Вы не думаете, что есть вещи, которые вы не можете понять; почему одни люди видят то, чего не могут видеть другие? Но это вещи, старые и новые, которые не должны видеть человеческие глаза, потому что они знают — или думают, что знают — некоторые вещи, о которых сказали им другие люди. Ах, это вина нашей науки, которая хочет объяснить все; а если объяснить не может, то говорит, что объяснять нечего.

— «Дракула» (1897) Брэм Стокер.[2]

В этой статье я исследую связь между литературным воображением и научными исследованиями сверхъестественного в контексте роста научного натурализма и народного религиозного возрождения в викторианской Британии[3].

Работы Гранта Аллена (1848–1899) и Артура Конан Дойла (1859–1930)  могут быть рассмотрены, как выражение и обсуждение эпистемологических трудностей, встречающихся в научных исследованиях спиритуалистичнских явлений. Выбор Аллена, Дойла и Стокера не является произвольным. Все трое имели научное образование. Аллен был автором научно-популярных статей со стремлением стать учёным, но он никогда не исполнил свою мечту[4]; Стокер изучал математику в Тринити-колледже в Дублине[5]; Дойл получил M.B. и степень доктора медицины в Эдинбургском университете и был практикующим офтальмологом, прежде чем стать полностью писателем[6].

Их отношение к научному натурализму и спиритуализму отличались друг от друга, но и Аллен, и Дойл и Стокер интересовались оккультизмом. Дойл был откровенным сторонником спиритуализма и сочинил беззастенчивого содержания апологетики в защиту фотографий сущностей[7]. Аллен был популяризатором теории эволюции Дарвина. Он ссылался на эволюционную философию Герберта Спенсера, чтобы дать натуралистическую оценку происхождения религиозных и эстетических чувств.[8]

Но Аллен также интересовался оккультизмом и присутствовал, вместе с биологом Эдвином Рэем Ланкестером, бизнесменом Эндрю Карнеги, сценаристами Эдмундом Госсом и Оскаром Уайльдом, на телепатическом сеансе знаменитого мыслителя Стюарта Камберленда[9]. Хотя Стокер не был напрямую связан со спиритизмом, большая часть его творчества состояла из сверхъестественных историй. Он интересовался фольклором и мифологией, и посвятил значительное время знакомству с медицинскими и антропологическими теориями[10]. Что ещё более важно, сверхъестественные истории Аллена, Дойля и Стокера впитали в себя современные им дебаты, посвящённые психическим исследованиям и спиритуализму.

I

Британский историк Дэвид Найт описал девятнадцатый век как «век науки». Естественные науки имели высокий статус, их считали важными и значительными[11]. Как научные исследования стали профессиональными к концу века, так и влияние научного натурализма усилилось. Сторонники научного натурализма доказывали, что человечество было частью природы и подчинялось тем же естественным законам. Как утверждал философ и психолог Джеймс Уорд, целью научного натурализма было создание мировоззрения, которое «отделяет природу от Бога, подчиняет Дух Материи и устанавливает неизменные законы как высшие»[12]. Помимо природных явлений, разум, религии и поведение человека могут и должны быть исследованы теми же научными методами и объясняться теми же законами.

С другой стороны, Викторианский период также был временем религиозного возрождения. С 1851 по 1881 год число англиканских священников увеличилось с 17,320 до 21,663. Нонконформистские церкви также значительно расширились.

Джон Морли, редактор «Fortnightly Review», где писатели-натуралисты часто публиковали свои статьи, сетовал на то, что «Наш век науки – это также век углубления суеверий и возрождения системы государственного управления, признающего власть духовенства»[13]. Не только ортодоксальное христианство переживало бум, был также всплеск общественного интереса к оккультизму, через увлечение спиритуализмом. Спиритуализм – движение, зародившееся в Соединенных Штатах – стал популярным в Великобритании в 1850-е годы, и вскоре привлёк различные группы последователей. Люди из рабочего класса, литераторы и интеллектуалы посещали сеансы и были очарованы сверхъестественными явлениями, такими как левитация, бестелесные руки духов, чтение мыслей и общение с умершими[14].

В то же время британские учёные, которые поддерживали научный натурализм, стремились перехватить лидерство, толкуя и направляя важные «практические» вопросы, бывшие ранее в компетенции священнослужителей, оставляя в юрисдикции последних только религиозные вопросы. Амбиции научных натуралистов были наиболее чётко сформулированы физиком Джоном Тиндаллом в его пресловутом «Белфастском Адресе». На собрании по развитию науки Британского общества в 1874 году Тиндалл, близкий союзник Дарвина и Хаксли, провозгласил: «Все религиозные теории, схемы и системы, которые охватывают понятия космогонии, или иные её области, должны, насколько это возможно, подчиняться контролю науки, и отказаться от всех мыслей о контроле над ней».[15] Это устремление научных натуралистов неизбежно привело к конфликту с духовенством. Знаменитое противостояние между Т. Хаксли и Епископом Уилберфорсом по поводу теории эволюции Дарвина было всего лишь одним из безвестных эпизодов так называемого «конфликта между религией и наукой», Тёрнер назвал его борьбой за власть.[16]

«Война» была хоть и заметным, но лишь одним из многих аспектом в отношениях между наукой и религией в викторианской Великобритании. Было бы ошибкой разделять учёных и священнослужителей на два противостоящих лагеря. Были священнослужители, которые выступали за то, чтобы Церковь сосредоточила свою энергию на духовных вопросах и оставила естественную богословскую традицию, которая господствовала в Британии. Там были выдающиеся ученые, наиболее известные физики из Северной Британии, такие как Уильям Томсон (Лорд Кельвин), третий барон Рейли и Джеймс Клерк Максвелл, которые придерживались естественного богословия и были против того, что они воспринимали как атеистическое и материалистическое мировоззрение научного натурализма.[17] Возможно, один из самых неловких вопросов, с которыми сталкивались научные натуралисты, был в том, что многие учёные, некоторые из них довольно выдающиеся, были заинтересованы в психических исследованиях или даже обращались в спиритуализм. Благородные лауреаты, такие как лорд Рэйли, Джозеф Джон Томсон и Уильям Рамсей были членами Общества психических исследований. Также среди них был президент Королевского астрономического общества и первооткрыватель Нептуна Джон Куш Адам[18]. Со-первооткрыватель теории естественного отбора и бывший убеждённый сторонник научного натурализма Альфред Рассел Уоллес изменил свой взгляд на эволюцию человека и утверждал, что естественный отбор не может применяться к человеческому уму после того, как он принял духовность. Своим заявлением Уоллес очень смутил своих бывших союзников. Дарвин написал в письме Уоллесу: «Я сильно отличаюсь от вас, и из-за этого очень сожалею».[19]

У многих учёных интерес к спиритуалистическим явлениям возник не из-за личного склада характера или религиозных чувств, а из любопытства. Их чувства были, возможно, лучше всего описаны следующими словами Фредерика У. Х. Майерса: «Так же, как прежняя ортодоксальная религия была слишком узкой, чтобы вместить знания людей, теперь новая ортодоксальность материалистической науки слишком узка, чтобы сдерживать их чувства и стремления».[20] Дж. Дж. Томсон, первооткрыватель электрона, поддержал исследование телепатии между живыми людьми и утверждал, что «исследование передачи мыслей на короткие расстояния имеет первостепенное значение». Он сетовал, что «мало что было сделано в этом переносе мыслей на короткие расстояния между живыми людьми», потому что «внимание было сначала направлено к переносу мыслей между живым и мёртвым, которое поднимает гораздо более глубокие и важные вопросы». Томсон согласился с Лордом Рейли, что «телепатия с мёртвыми, по-видимому, представит мало трудностей, когда это признаётся в отношении живых».[21] Огастесом Де Морганом, профессором математики в Университетском колледже Лондона, в предисловии к книге, написанной его женой-спиритуалистом, говорится:

«Считаю очень вероятным, что в мире может быть несколько организаций, скажем, полмиллиона, о которых никто ничего не знает, я не могу не подозревать что небольшая доля их, скажем, пять тысяч, могут быть компетентны для производства всех спиритуалистических явлений, или могут и выполняют их. Физическое объяснение, тому, что я видел, легко, но неуместно и недостаточно: спиритуалистическое объяснение достаточно, но довольно сложно. Время и мысль рассудят, вторая ожидает от первого получения дополнительных результатов испытаний»[22]

В то время как Дж. Дж. Томсон и лорд Рэйли просто выразили свою поддержку психическим исследованиям, не посвящая себя этому, несколько учёных девятнадцатого века потратили немало усилий и времени на исследования спиритуализма[23]. Химик Уильям Крукс, инженер-электрик Кромвель Флитвуд Варли, физики Уильям Флетчер Барретт и Оливер Лодж в своих исследованиях спиритуалистических явлений использовали сложные экспериментальные проекты и лабораторные аппараты. Они решительно утверждали, что их эксперименты соответствовали строгим научным методам и были направлены на расширение научного понимания этого важного предмета[24], а также, что доказали существование сверхъестественных явлений с помощью научных исследований, чем вызвали большое волнение в научном сообществе. Горячие споры возникли на собрании Британской Ассоциации прогресса науки, когда Барретта пригласили прочитать статью о спиритуализме и переносе мыслей на сессии под председательством Уоллеса в 1876 году. Выдающийся физиолог Уильям Карпентер решительно противился этому, и Ассоциация не допустила публикации реферата статьи Барретта в отчёте[25].

Неудивительно, что научные натуралисты скептически относились к спиритуалистическим исследованиям. Фрэнсис Гальтон, эксперт по антропометрии, автор термина «евгеника», пришёл к выводу, что спиритуалистические явления были просто обманом, после того, как посетил несколько сеансов. Т. Г. Хаксли также не был убеждён, и Дарвин принял вердикт своего доверенного лейтенанта. Тиндалл и натуралист-психиатр Генри Модсли начали яростные атаки на психические исследования[26]. Карпентер, унитарий, который имел некоторые оговорки в отношении крайностей требований научного натурализма, но был близок к Дарвину и Хаксли, чтобы объяснить спиритуалистические явления, предложил концепцию «бессознательного умственного развития». По словам Карпентера, сенсорные впечатления передавались по нервам через головной мозг к центру сознания, которое впоследствии командовало мышечным действием. Однако центру сознания иногда не удавалось обнаружить такие впечатления, потому что они были отложены или подавлены в процессе передачи. В результате мышечные движения были восприняты как невольные. По словам Карпентера, своеобразные движения тела, такие как левитация, негромкий стук и «рука духа» были ничем иным, как случаями «бессознательной умственной деятельности»[27].

Участие выдающихся учёных в психических исследованиях особенно досаждало научным натуралистам. Этот вид исследований был губительным для их проекта, так как принял вид научного исследования и привёл к тому, что авторитет науки поддерживал «суеверие». Это могло нанести ущерб их усилиям, направленным на то, чтобы сделать профессиональную науку респектабельным занятием, и их попыткам отобрать культурную власть у религии. Некоторые учёные также считали, что психологические исследования противоречили их предположениям в отношении надлежащей области научных исследований и представляли угрозу их недавно созданной дисциплине, основанной на такой общей предпосылке. Подробное обсуждение споров о спиритуализме и психических исследованиях, которые изучались несколькими учёными, выходит за рамки объёма этой статьи[28]. Вместо этого мы сфокусируемся на том, как увлечение викторианских учёных духовными явлениями и двойственное отношение к ним были ярко запечатлены в сверхъестественной фантастике Аллена, Дойла и Стокера.

II

Как биологи, так и физики были вовлечены в спор об исследовании сверхъестественного, но викторианская сверхъестественная фантастика обычно опирается на медицинские и гуманитарные, а не физические науки[29]. Её повествование часто состояло из ряда своеобразных событий, которые привели главного героя к тому факту, что он или она столкнулись с каким-то сверхъестественным существом.

Способность сверхъестественного быть обнаруженным часто следовала из того, что историк Карло Гинзбург называет «предполагаемой» или «доказательной» парадигмой, которая стала преобладать в гуманитарных науках конца девятнадцатого века, таких как история искусств, криминология, психоанализ и палеонтология. Эти дисциплины были охарактеризованы, как опиравшиеся на исследование «бесконечно малых черт», которые привели к пониманию «более глубокой, иначе недостижимой реальности». По словам Гинзбурга, представителями новой парадигмы были Фрейд, Морелли и Дойл. Все они имели медицинское образование, и в их работах «модель медицинской семиотики очевидна: эта дисциплина, которая позволяет диагностировать заболевания, недоступные для непосредственного наблюдения, основанная на поверхностных симптомах, иногда считающихся не имеющими значения для глаз непрофессионала[30]

Такую же парадигму можно увидеть не только в серии Дойла о Шерлоке Холмсе, но и в его рассказах о призраках, в которых личность призрака часто раскрывается по деталям его платья, хотя персонажи в истории иногда не могли понять их значение. Когда молодому боксеру в «Задире из Броукас-Корта» (1921) призраком Легендарного боксера был брошен вызов, то первым, что он заметил в образе незнакомца, было «очень старомодное и эксцентричное» платье[31]. Аналогичное описание важности мелких деталей в идентификации призраков можно найти в рассказах Аллена. В «Башне Вулверден», например, когда Мэйси Ллевелин столкнулась с призраками на рождественской вечеринке, первой необычной вещью, которую она заметила в двух девушках, были цветы, которые они носили на груди.

«Йоланда была с орхидеей с длинными плавающими серпантинами, по цвету и форме напоминающей южную ящерицу; тёмно-пурпурные пятна покрывали её лепестки. Гедда была с цветком, который Мейси никогда раньше не видела – стебель пятнистый, как кожа гадюки, зелёный, с рыжевато-коричневым, и странно смотрелся между огромных витых спиралей красно-синих цветов, каждый из которых свернулся по образцу хвоста скорпиона, очень странный и злой»

Кроме того, антикварный стиль их одежды и украшений был признаком чего-то зловещего. Мэйси была привлечена чем-то «странным и ведьмовским в цветах и платье» и «они влияли на нее полуотталкивающе, как очарование змеи для птицы; она чувствовала, что такие расцветки были пригодны для заклинаний и колдовства»[32]. Были и другие признаки, послужившие ключом к идентификации Йоланды и Гедды, как призраков. Когда Мэйси с девушками направлялась к башне Вулверден, где они намеревались заставить её совершить самоубийство, то заметила, что только её следы остались на снегу[33]. Тем не менее, Мэйси оставила всё это без внимания. Унаследованная кровь древних кельтских королей позволила ей увидеть призраков, невидимых для других гостей на вечеринке; однако она не умела наблюдать как проницательный натуралист, компетентный врач или отличный детектив.

Требуется хорошая наблюдательность и проницательное суждение, чтобы понять значение важных второстепенных деталей. «Знание такого рода», как указывает Гинзбург, «было богаче любой письменной кодификации; этого не узнаешь из книг, но от живого голоса, от жестов и взглядов; это основывается на тонкостях, которые невозможно формализовать, и часто невозможно перевести на слова»… Медицина была одной из областей, где этот вид навыка был высоко оценён. Выдающиеся английские врачи в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков часто подчёркивали «непередаваемые знания», которые составили их диагностический навык[34]. Одним из наиболее подходящих примеров в сверхъестественных историях Конан Дойла, показавшим такую проницательность, что неудивительно, был медик с исключительным диагностическим навыком. Доктор Хардакр, герой произведения «Коричневая рука» (1899), был молодым неврологом и членом Общества психических исследований. Он не только был близко знаком со спиритуалистическими явлениями, но также имел навыки, необходимые для их расследования.

Его особая проницательность обнаружилась в тот момент, когда он встретил своего богатого дядю, выдающегося хирурга недавно вышедшего в отставку в Индии.

Хардакр заметил, что

«Его фигура была фигурой гиганта, но осунувшегося, его пальто заметно свисало с пары широких, но костлявых, плеч. Все его конечности были огромны и всё же истощены, и я не мог отвести взгляда от его неровных запястий, и длинных, угловатых рук. Но его глаза — эти сверкающие голубые глаза — они ярче всего подчёркивали эти особенности. Это был не только цвет, не спадающие волосы, в которых они скрывались; но это было выражение, которое я читал в них. Внешность и осанка мужчины были властные, и каждый бы ожидал некоторого соответствующего высокомерия в его глазах, но вместо этого я читал взгляд, который говорил, что его дух напуган и подавлен, скрытный, выжидательный взгляд собаки, хозяин которой взял кнут со стойки. Я поставил свой медицинский диагноз, один раз взглянув на те критические, и в то же время, привлекательные глаза»

Оказалось, что отставного хирурга мучил призрак индийского пациента, чью руку он ампутировал. Призрак преследовал хирург за потерянную руку, которая содержалась в коллекции патологических образцов хирурга, но была уничтожена пожаром. После он точно и быстро диагностировал состояние своего дяди, доктора Хардакра и прописал эффективное лечение. С помощью своего коллеги-медика, он смог достать из морга больницы для недовольного призрака «коричневую руку» погибшего случайно индийца-моряка[35]. В рассказе было очевидно, что индийские простолюдины не обладали умением различать второстепенные физические особенности.

Важность мелких деталей и полученных физических характеристик имела не меньшее значение в художественной литературе Стокера. На их первой встрече Джонатан Харкер предоставил подробное описание «очень заметного» облика Дракулы.

«Его лицо было сильным — очень сильным — орлиным, с высоким мостом тонкого носа и дугообразными ноздрями; с высоким выпуклым лбом и волосами, немного седыми на висках, но не в других местах. Его брови были очень массивными, почти сходились над носом, и густые волосы, которые, казалось, вьются в собственном богатстве. Рот, как я мог видеть под тяжёлыми усами, был жёстким и жестоким, с особенно острыми белыми зубами; которые торчали их под губ, чья замечательная грубость показывала удивительную жизненную силу в человеке его лет. В остальном, его уши были бледными, а верхушки чрезвычайно заостренными; подбородок был широким и сильным, а щёки крепкими, хотя и тонкими. Он был необычайно бледным»

На первый взгляд, руки графа «казались довольно белыми и хорошими», но приглядевшись «они были довольно грубыми, с приземистыми пальцами» и, что более странно, «в центре ладони были волосы». Особую угрозу также представляли ногти, которые «были длинными, хорошими, и острыми». Даже с его острым наблюдением физических черт графа, Харкер не смог понять, что водитель Кеше, который привел его в замок, был сам граф, хотя он заметил, что удивительная сила рукопожатия графа была очень похожа на рукопожатие водителя, и он подозревал, «если бы это не был тот же человек[36]». Полный смысл облика графа стал ясен в процессе разворачивания ужасающих событий.

Дойл в некоторых своих рассказах также уделял большое внимание физиогномике. В «Кожаной воронке» (1900) характер Лайонела и характер Дакра можно было прочитать по их лицам. «Внешности Дакра было достаточно, чтобы понять, что его глубокий интерес к этим экстрасенсам был интеллектуальным, а не духовным. Там не было никаких следов аскетизма на его тяжелом лице, но в нём было много умственной силы: огромный куполообразный череп, изогнутый вверх, что было заметно из-за его истончавшихся волос, покрывавших его, как снежную вершину над опушкой. Его знания были больше, чем его мудрость, и его силы были намного выше его характера. Маленькие светлые глаза, глубоко погружённые в его мясистое лицо, мерцали с умом и неослабевающим любопытством к жизни, но они были глазами сластолюбца и эгоиста»[37].

Интересы всех трёх авторов к второстепенным деталям и физиогномике, связанны с их научной базой и исследовательскими интересами. Шерлок Холмс был смоделирован Дойлом с профессора медицины Эдинбургского Университета, Джозефа Белла, который был известен своей острой наблюдательностью и проницательностью в диагностике[38]. Аллен интересовался эволюцией человека и расовыми различиями. Он был также очень наблюдательным человеком, который гордился тем, что мог распознать около сорока тысяч растений по памяти и невооруженным глазом[39]. Трое из четырёх братьев Брэма были людьми, связанными с медицинской сферой. Его старший брат, Уильям, был успешным хирургом, который в конечном итоге стал президентом Королевского колледжа хирургов в Ирландии и Брэм часто консультировался с ним по медицинским вопросам во время сбора материала для написания Дракулы[40]. Стокер, кроме того, был большим любителем физиогномики. В своём письме американскому поэту Уолту Уитмену, Стокер представился через описание своего внешнего вида. Он пишет:

«…Я знаю вас по вашим работам и вашей фотографии, и если я что-нибудь знаю о вас, то я думаю, вы хотели бы знать о внешности ваших корреспондентов. Вас я знаю как увлечённого физиогномиста. Я сам сторонник данной науки и скромный практик её, я не был разочарован, когда увидел вашу фотографию – вашу последнюю особенно. Так я пришел к тому, что вы мне понравились…»[41]

В дополнение к их личным интересам в физиогномике, дотошному описанию телесных особенностей в художественной литературе Аллена, Стокера и Дойла также может быть помещен в общий социальный контекст: викторианский страх рецидива.

III

Как пишет Гинзбург, гуманитарные науки, превратились в «предположительные или гадательные парадигмы» часто проводится «предположение, направленное в прошлое». Типичным примером является теория эволюции Дарвина, «которая объединила историю, археологию, геологию, физическую астрономию и палеонтологию, а именно способность прогнозировать ретроспективно»[42]. Детективная художественная литература, безусловно, была формой ретроспективного гадания, как и многие истории о призраках того же периода. Мина Харкер заявила, что Дракула «Преступник и преступный тип» и «как преступник» разум графа «был неправильно сформирован». В трудных ситуациях ему приходилось «искать выход по привычке». В результате его история дала «ключ», который смог привести к его задержанию[43]. Такие заявления были тесно связаны с развитием криминалистики в девятнадцатом веке.

С индустриализацией, урбанизацией и юридическим возвышением буржуазной концепции частной собственности, в Западной Европе девятнадцатого века возник большой страх перед преступностью. Восстания рабочего класса, политические и социальные беспорядки, и отголоски Парижской Коммуны ещё больше усилили обеспокоенность преступностью в крупных городских центрах. Многие верили, что среди простых людей живёт «криминальный тип» людей больших городов. Представители «типа» не могут быть легко помещены под контроль, поскольку они постоянно выскальзывают из сетей закона. Власти не могли идентифицировать их, хотя те были в тюрьме много раз. Очарование возможностями преступников и бывших осуждённых, принимающих респектабельный вид, и живущих среди простых людей, было инсценировано такими романами, как «Граф Монте-Кристо» (1844), «Отверженные» (1869) и «Странное дело доктора Джекила и мистера Хайда» (1886). Медики, антропологи, и биологи приложили немало усилий для изучения преступного поведения. Новые методы и приёмы записи физических признаков были разработаны для регистрации и идентификации преступников. Гальтон изобрёл технику «композитной фотографии», которая могла бы объединять изображения нескольких преступников, с целью выявления особенностей лица «криминального типа». Французский криминалист Альфонс Бертиллон разработал сложную антропометрическую систему, основанную на измерении различных частей тела подозреваемых. Использование снятия отпечатков пальцев в качестве метода идентификация было ещё одним продуктом этих усилий[44].

Подобно тому, как история подозреваемого важна для уголовного расследования, история имела решающее значение для раскрытия сверхъестественного существа. В «Кожаной воронке», расследование происхождения таинственного антиквариата полагалось не только на сопоставление исторических документов с надписью и следами зубов, оставленных на нём, но и на расшифровку содержания сна. Один из главных героев истории, Дакра, изучал «психологию снов» и выдвигал теорию что «любой объект, который был тесно связан с любым высшим пароксизмом человеческих эмоций, будь то радость или боль, сохранит определённую атмосферу, которую он способен донести до чувствительного ума». В истории, опубликованной в том же году, что и интерпретация сна Фрейдом, тайна была разгадана при помощи сна рядом с воронкой. Так герой и последовавший у него сон пролили «странный свет на его использование и происхождение»[45]. «Кожаную воронку» можно прочитать как рассказ о методе идентификации, который имел некоторое сходство с методами Морелли и Фрейда. В истории о призраках Аллена «Башня Вулверден» Старая Бесси, женщина, которая всегда задерживалась около Башни, «полной ужасных историй о церкви Вулвердена – истории… содержащей старое суеверие и убийства, и так далее. Она хранила ключ к череде странных событий, но большинство людей её боялись, потому что её образ напоминал «своего рода, современного упыря, выродившегося вампира». Единственным человеком, который её очень любил, был антиквар мистер Блейдес который сказал, что она была «единственным живым хранилищем традиционного фольклора и истории прихода»[46].

Увлечение прошлым в викторианской фантастике имело биологический фон. В то время, когда различные теории эволюции и страх вырождения вызвал бурные дискуссии, некоторые британцы-интеллектуалы, такие как Гальтон и его последователи, считали, что биологическое наследование в значительной степени определило его или её состояние. Они утверждали, что никто не может избежать влияния происхождения и семейной истории. Аллен твёрдо верил в важную роль, которую играет биологическое наследование в формировании судьбы человека. В «Немезиде Джанет», был виконт, воспитанный бедной женщиной, тем не менее, в конце концов он показал свой характер, и выиграл обучение в колледже Крайст-Черч Оксфордского университета[47]. В «Преподобном Джоне Криди», интеллигентный чёрный священнослужитель, который окончил Оксфордский университет, после того как в возрасте девяти лет был спасён миссионерами от работорговцев, и воспитан в Англии, в конце концов отказался от своих евангельских обязанностей. После возвращения в Африку его захватила «дикость и горячность»[48]. В теме «войны между расами», Дойл не предоставил нам менее яркие описания сил наследственности. В «Заявлении Дж. Хабакука Джефсона»(1884), Септимий Геринг был образованным, богатым «полукровкой, джентльменом из Нового Орлеана». Этот вежливый человек, который говорил «мягким, мелодичным голосом и правильно подобранным словом» сам был как беспощадный мститель, который «воевал против всего белого народа», и имел грандиозный замысел для возрождения чёрной расы. С помощью сложного заговора Геринг смог возглавить африканское племя. Но это было не просто племя. «Не было никакой надежды на возрождение в рабовладельческом Судане, измученном Фанти, или в американизированных неграх Либерии», – говорит Геринг. И случайно его привели «в контакт с этим великолепным племенем» и этим он выбрал свою судьбу[49].

Многие ученые и медицинские исследователи XIX века пришли к выводу, что этот рецидивизм был биологическим феноменом. Итальянский антрополог-криминалист Чезаре Ломброзо утверждал, что большинство преступлений было вызвано наследственностью. «Прирождённые преступники» были продуктами атавизма, и их скрытая преступность может быть опознана по биологическим маркерам, таким как форма ушей, челюстей, лицевые углы и расстояние между ними. Некоторые теоретики вырождения утверждали, что многие преступники были на самом деле выродками. Они представляли опасность не только для нынешнего общества, но также несли угрозу для будущего, если бы им было позволено распространять свои наследственные дефекты через размножение[50]. Этой веры придерживались несколько вымышленных персонажей, созданных Стокером и Конан Дойлем. Мина Харкер, доктор Джон Сьюард и Ван Хельсинг считали Дракулу атавистом и дегенератом. Он имел «детский мозг» и был похож на «людоеда» в Индии, который, испробовав когда-то вкус человеческой крови, больше не заботится о других жертвах». Оба, Нордау и Ломброзо, утверждал Харкер, классифицируют графа как криминального типа. Действительно, он пришёл из страны вырождения. Когда Харкер путешествовал около земель Дракулы, он «заметил, что зобы были болезненно распространены». В девятнадцатом веке зоб считался заболеванием, возникшем в результате физического вырождения.

Вырождение было поворотом эволюционного процесса и атавизма, возвращением к своему биологическому прошлому. Точно также вампир был не только исторической фигурой, но и существом из глубокой геологической древности. Не-мёртвый жил в месте, которое «на протяжении всех этих веков было полно странных проявлений геологического и химического мира. Там есть глубокие пещеры и трещины, настолько глубокие, что не имеют дна. Там были вулканы, некоторые из кратеров которых всё ещё посылают воды, имеющие странные свойства, и газы, которые убивают или оживляют[51]. Для Аллена, Стокера и Дойла, призраки или другие сверхъестественные существа были сущностями, которые не соответствовали временному порядку природы. Это были не только реликты из прошлого, но также и эволюционные аномалии.

Унаследованные качества дегенерации и атавизма, однако, могут быть трудны в обнаружении. В художественных произведениях всегда присутствовало беспокойство относительно надёжности индивидуальной идентификации. В истории Аллена о няньках, отец, лорд Ременхам, «взял первый класс в юриспруденции и современной истории» и был человеком, который «не мог бы сделать бесчестие на полвека». Его мать была дочерью «соседской страны сквайр» и «игры в газон-теннис верхом», красивая молодая женщина. Которая, однако, с облегчением отмечала превосходство наследственности виконта. Дитя английской благородной крови могло даже быть ошибочно принято за члена «низшей расы» или дегенерата:

«…Его внешность никоим образом не предполагала его высокого положения. С другой стороны, его лицо было отмечено тем сравнительным отсутствием какого-либо конкретного носа и это ненужное выступление двух водянистых больших глаз, которые предполагают их родство с негром и обезьяной»

Когда нянька, движимая желанием вырастить своего ребенка и предоставить ему светлое будущее, подменила виконта своим незаконнорожденным ребенком того же возраста, ни граф, ни графиня не обнаружили её поступка. Что было особенно иронично, так как лорд Ременхам был твёрдо убеждён в «необходимости соблюдения стандарта расы в целом и нашей старой знати в частности…[52]» Физическая идентификация была настолько сложной задачей, что даже у родителей были трудности в признании своего ребенка.

В дополнение к трудностям в физической идентификации, были другие препятствия на пути обнаружения сверхъестественного существа: физические особенности могли служить подсказками, но они не всегда были надёжными. Дракула, например, мог изменить свою внешность. Он мог «увеличиваться и становиться меньше» и «временами исчезать и становиться незаметным». Вампир мог даже превратиться в собаку или летучую мышь. Он был атавизмом и вырожденцем, но он был также аристократом из потерянного золотого века, который имел «более железные нервы, более тонкий мозг, более смелое сердце, чем у любого человека». Но его добродетели и благородные качества, проявленные на средневековом поле битвы, были безвозвратно утеряны в современном мире, где господствует бюрократия и коммерция. В качествах Дракулы было что-то неоднозначное, так что Ван Хельсинг описал графа Мине следующим образом: «Несомненно, в некоторых из них есть что-то магнетическое или электрическое. Комбинации оккультных сил, которые воздействуют на физическую жизнь странным образом, и сами по себе имели с самого начала некоторые великие качества»[53]. Превосходный диагностический навык для обнаружения сверхъестественной сущности, наделённой оккультными силами.

IV

В викторианской литературе следователи должны были быть методичными и точными для того, чтобы задержать сверхъестественную сущность, такую как вампир или призрак, внешность которого часто менялась. Им часто приходилось прибегать к тому, что Питер Галисон и Лоррен Дастон назвали «механической объективностью», чтобы гарантировать достоверность своих наблюдений. Галисон утверждал, что учёные конца девятнадцатого века «отметили ценности, связанные с точностью, аккуратностью и самоотречением» и эта «механическая объективность» была тесно связана с современным «бюрократическим европейским либерализмом»[54].

Вступительное предложение «Дракулы» касается планов путешествия Харкера в замок Дракулы, чтобы организовать покупку графом дома в Лондоне. Харкер не смог найти точное местоположение замка, потому что не было «ни одной карты этой страны, чтобы сравнить с нашей Картой артиллерийской разведки». Ему также казалось, что «чем дальше ты продвигаешься на восток, тем более непунктуальными становятся поезда». По мере развития истории, становится ясно, что тема вращается между состязанием скорости и точности современной науки и техники, с одной стороны, и демонических хитростей и магических сил с другой. Когда вампир потерпел первое поражение в Лондоне и попытался сбежать на родину, чтобы восстановить силы, охотничий отряд приложил немало усилий для составления расписания его путешествий с целью перехвата вампира. Мина Харкер оказала большую помощь. Она призналась, что была «заведующей поездами», которая «составляла расписание», чтобы помочь мужу организовывать свои командировки[55].

Состязание между вампиром и охотниками было также состязанием в сборе информации. Харкер был удивлён тем, что Дракула прекрасно говорил по-английски и хорошо знал Англию, когда впервые встретил его. В библиотеке графа он нашел «огромное количество книг на английском языке», включая «журналы и газеты», а также книги «самых разных видов – история, география, политика, политическая экономика, ботаника, геология, право – всё, что связано с Англией и английской жизнью, обычаями и манерами». Были даже такие книги, как Лондонский Справочник, «красные» и «синие» книги, Альманах Уитакера, списки армии и флота и др., списки законов». Ван Хельсинг, с другой стороны, обратился в Британский музей, беспрецедентный институт хранения информации, чтобы искать «некоторые документы по древней медицине» и искать «лечение ведьм и демонов». Они смогли отследить путь побега Дракулы, проверив списки кораблей, выходящих в плавание в «Таймс» и «Ллойдс». Способность оперативно передавать информацию была так же важна, как способность собрать информацию. Решающим фактором, позволившим Ван Хельсингу и его друзьям взять верх над вампиром, было использование ими таких современных технологий, как телеграф, фонограф и пишущая машинка для хранения, классифицирования и передачи соответствующей информации[56].

Среди главных героев в «Дракуле», Ван Хельсинг и Джон Сьюард были медиками, а Джонатан Харкер – адвокатом. Комментаторы заметили, что «Дракула» было «квази-юридическим повествованием», в котором врачи и юристы сыграли центральную роль в «понимании странного и изначально необъяснимого множества инцидентов»[57]. Внимательно изучив «связку писем о покупке дома», дневник Джонатана Харкера, машинописные экземпляры фонографа Сьюарда и газеты, хранящиеся у Доктора Сьюарда, касающийся серии странных событий, Мина и Джонатан Харкер сумели «связать вместе» в хронологическом порядке каждый том доказательств, которые у них были» и «выстроить целый связанный рассказ». Точно так же Ван Хельсинг внимательно изучил «запись, подготовленную Харкером» и, казалось, «думать, что с точным знанием всех деталей он смог пролить свет на некоторую подсказку». Доктор Сьюард был уверен, что «у нас было достаточно улик из поведения» его психиатрического пациента Ренфилда, который стал Слугой Дракулы[58].

Стокер имел непосредственный опыт работы с таким методическим подходом. После окончания Тринити-колледжа с почетной степенью в математике, он следил за карьерой своего отца и служил клерком на государственной службе в Дублинском замке, пока не переехал в Лондон работать в лицейском театре в 1877 году. Во время работы на гражданской службе он написал Обязанности клерков мелких сессий в Ирландии, руководство для государственных служащих, которое было опубликовано в 1879 году. Стокер Англо-ирландский и политический либерал, был квалифицированным адвокатом, который вступил в адвокатуру Внутреннего Храма в 1890 году[59]. С такой предпосылкой Стокер был в состоянии незабываемо драматизировать идеал и работу «механической объективности» в своём самом знаменитом романе.

В «Дракуле» мужчины-профессионалы имели преимущество из-за того, что у них был «ресурс науки», сила, которую отрицали вампиры. Дракула не может идти куда хочет», сказал Ван Хельсинг, потому что «тот, кто не от природы, ещё не может не повиноваться ей – почему мы не знаем[60]» В реальной жизни викторианской Великобритании битва между силами науки и сверхъестественными силами также вспыхивала время от времени. Спор о физической эффективности молитвы, бушевавший в 1870-х годах, наглядно продемонстрировал конфликт. Когда принц Уэльский заразился брюшным тифом, болезнью угрожающей жизни, в декабре 1871 года архиепископ Кентерберийский приказал священнослужителю помолиться за его выздоровление. Принц Эдуард, в конце концов, выздоровел, и многие священнослужители утверждали, что это было связано с их молитвой. Медики были ещё более встревожены тем фактом, что на службе благодарения в Сент-Поле, в которой приняли участие королева Виктория и наследный принц, присутствовали около полутора сотен церковников и только восемь медиков. В следующем году прославленный Лондонский хирург Генри Томсон призвал священнослужителей принять участие в экспериментах, чтобы проверить эффективность молитвы для излечения больных. Хотя эксперимент не проводился, Гальтон утверждал, что согласно его статистическому исследованию, молитва не имела никакого влияния на исход болезни[61]. В художественной литературе эта конкуренция была так драматизирована, что на кону в этом состязании был не просто культурный авторитет науки, но жизнь людей, участвующих в игре. Например, в «Дракуле», если бы вампира было невозможно победить, он мог прийти в Лондон «на века», и тогда мог бы спокойно утолять свою жажду крови, среди кишащих миллионами людей, и создать новый и постоянно расширяющийся круг полудемонов[62].

В сверхъестественных историях сила науки не может легко победить сверхъестественные силы. Соблюдение оперативных процедур и использование современных технологий может значительно облегчить расследование, но их объединенных сил не всегда достаточно, чтобы победить такую грозную силу. В высоко оценённом рассказе Стокера о призраке «Дом судьи» (1891), молодой студент колледжа Малкольм Малкольмсон случайно арендовал дом с привидениями, когда искал жильё в тихом месте, чтобы подготовиться к экзаменам. Малкольмсон отмахнулся от предупреждения местного жителя, который предостерегал его от вхождения в дом, заявив, что «Человек, который читает для математического Tripos, должен слишком много думать, чтобы быть обеспокоенным любым из этих таинственных «Что-то», и его работа слишком точна и прозаична, чтобы позволить ему иметь какой-либо угол в своём разуме для тайн любого рода». Ночью его постоянно беспокоили шумы, которые производили скрывающиеся «крысы» за деревянной обивкой. Среди них была одна «огромная крыса», которая часто сидела на «большом резном дубовом стуле с высокой спинкой» у камина и смотрела на него неуклонно «с печальными глазами», которая особенно раздражая Малкольмсона. Когда он бросил свою «книгу логарифмов» в эту крысу, то промахнулся. Воспринимая его книги как снаряды, от большинства крыса уклонилась. «Наконец, когда он стоял с очередной книгой в руке, чтобы бросить, крыса пискнула и казалась испуганной. Это более чем когда-либо усилило желание Малкольмсона ударить крысу, и книга настигла её со звучным «бум». Крыса испуганно вскрикнула, и бросила на преследователя взгляд ужасной недоброжелательности. После того, как крыса с молниеносной скоростью исчезла, Малкольмсон обнаружил, что единственной книгой, которая успешно попала в цель, была Библия, которую дала ему его мать. Используя математическое книги как снаряды против крысы, оказавшейся призраком, преследовавшим дом, Малькольмсон потерпел неудачу. Снаряды, содержащие точное знание, не могли точно поразить цель. Несмотря на его способность концентрироваться, его таланты в расчётах и решении проблем, Малкольмсон в конце концов пал под сверхъестественной завораживающей силой призрака[63].

То, что не стоит полагаться только на механическую объективность в обнаружении сверхъестественного было, возможно, наиболее ярко изображено у Аллена в «Наших научных наблюдениях о призраке». Это история, которую он написал, чтобы продемонстрировать «невозможность того, чтобы человек смог опознать призрака в качестве такового, даже если видит его, и невозможность применить любой критерий доверия к заявленному явлению»[64]. Два Оксфордских студента-медика проводили свой отпуск в «фермерском доме на Флинтширском берегу» с целью проведения гистологических исследований на «своеобразный прибрежный организм», который был впервые идентифицирован Эрнестом Геккелем, организм, «от которого сам профессор и остальная часть человечества, как правило, должно быть, несомненно, отступились». Ночью они столкнулись с призраком первоначального владельца дома Алджерноном Эгертоном, аристократом, который был обезглавлен королём Иаковом II. Генри Стивенс, более скептически относящийся к двум студентам, не был убеждён, что явление, которое они видели, в действительности было призраком. Так как они располагали достаточным количеством научных инструментов, они решили провести научную экспертизу «образца «призрак», который так долго ускользал от научного понимания». Их расследование оказалось тщетным. Весами не удалось определить вес призрака. Химический анализ показал, что «явление не имело собственной химической структуры, но состояло полностью из тех же материалов, что и окружающий воздух». Применив к призраку спектроскоп, они «получили непрерывную полосу бледной светимости, чётко указывающую на то, что видение не содержит никакого известного земного элемента в своем составе». Наконец, их попытка вивисекции призрака не увенчалась успехом. «Две половины тела мгновенно воссоединялись за инструментом» после того, как скальпель прорезал «прямо через грудину»[65].

Вполне в стиле бюрократического эпоса и механической объективности, в истории были также юридические аргументы о статусе призрака. Когда призрак представился хозяином дома, они возразили: это является наиболее незаконным и неконституционным. Дом принадлежит нашему хозяину, мистеру Хэй. Призрак ответил, «но вы не можете изгнать призрака. Вы можете получить судебный приказ «хабеас корпус», но английский закон не снабдит вас приказом «хабеас анимам». Прежде чем предпринять попытку развеять видение, следовало также удостоверился, что они не могут нарушить закон о вивисекции, потому что призрак не «живое животное». В конце концов, они всё ещё не были убеждены в существовании призраков. Гарри сформулировал основную причину: «Даже мужчины, чьи привычки и конституцию, которых я хорошо знаю, не всегда доверятся сказать мне правду: и как тогда я могу верить существу, само существование которого противоречит всем моим предыдущим опытам, и чьи свойства противоречат всем моим научным концепциям – существу, которое движется без мышц и говорит без легких?»[66] Проблема доверия и достоверности была в центре спора по поводу исследований сверхъестественных явлений.

V

Процедурная строгость и точное измерение не всегда гарантировали победу над призраком. Духи, по определению, были нематериальными, и это дилемма материалистической эпистемологии научного натурализма. Кроме того, в исследовании сверхъестественных явлений человеческое ощущение и субъективное суждение не может быть отменено. Дополнительная трудность заключалась в том, что человек должен быть наделён необычайной чувствительностью, чтобы уметь воспринимать сверхъестественные сущности. После классификация зрительных режимов Галисоном, кажется, что главный герой в викторианской сверхъестественной фантастике часто прибегал к концепции идеального наблюдателя восемнадцатого века, гения. Гений, по словам Галисона, был не просто хорошо обученным наблюдателем, могущим понять важные детали, которыми обычные люди пренебрегли, но был кем-то с «качественно иной» чувствительностью», позволяющей узнать правду под обликом[67]. В девятнадцатом веке, однако, идея гения иногда лечится и патологируется некоторыми континентальными авторами и медицинскими работниками, такие как Ломброзо, Нордау и французский психиатр Жан Жак Моро (1804–1884). Необыкновенный интеллект или талант гения, по их мнению, часто сопровождали, или даже приводили к нему, некоторые психические состояния или физические дефекты[68].

В викторианской сверхъестественной фантастике те, кто был наиболее проницательным к сверхъестественному, часто были людьми, чья необычная чувствительность поместила их на границу между гением и безумием. Одно из ранних произведений Дойла, «Капитан Полярной звезды» (1883), показывает этот тип персонажа. Капитан Крейги, который преследовал духа за полярным кругом, безусловно, был человеком с высоким интеллектом и необычайной проницательностью. Во время обсуждения природы души, хирург корабля обнаружил, что он изучал метемпсихоз и учения Пифагора и был способен излагать «взгляд Аристотеля и Платона виртуозно». Хирург, однако, также скрывал веру в то, что капитан едва ли мог сдержать своё «скрытое безумие», даже несмотря на то, что мог обсуждать философию «с самой критической проницательностью и самым крутым суждением»[69]. В «Башне Вулверден» Мэйси смогла увидеть «двух очень изящных и выглядящих духовно девушек», — Иоланду и Хедду, никто другой на обеде их видеть не мог. Её необычная чувствительность была раскрыта её физическими особенностями. Она была

«…высокая стройная девушка, с богатыми чёрными волосами и тонкими чертами, потомок Llewelyn ap Iorwerth — та девушка, которую мы называли чуть более «интересной», пока Россетти и Бёрн-Джонс не открыли нам глаза, чтобы увидеть, что этот тип красив более глубокой красотой, чем очевидной розово-белой привлекательностью. В её глазах, в частности, была блестящая глубина, казавшаяся почти сверхчеловеческой, и её пальцы и кисти были странно прозрачны в своей восковой мягкости»[70].

В Дракуле первым человеком, увидевшим приближающегося вампира, был Ренфилд, «своеобразный вид» «убийцы-маньяка», запертый в личном убежище для сумасшедших доктора Сьюарда. Ренфилд ел всевозможных существ, всё, до чего мог дотянуться, в том числе «мух» и котят. Сьюарду пришлось «придумать для него новую классификацию и назвать его зоофагом (пожирающий животных маньяком)». Ренфилд хотел «впитать» столько жизней, сколько сможет, чтобы накопить их».[71]

Даже профессионал с «крепкими нервами» может пострадать от присутствия сверхъестественных существ. После первой встречи с призраком, корабельный хирург М’Алистер Рэй младший записал в своём дневнике следующие слова: «Я не могу поверить, что я не спал, или не страдал от какого-то ужасного кошмара, когда записывал эти вещи»[72].

В «Дракуле» жертвы вампира постоянно находились в состоянии транса. Несколько раз людей, намеревавшихся его уничтожить, самих находили в месмерическом состоянии или на грани эмоционального срыва. У нескольких членов союза были моменты сомнения относительно их собственного здравомыслия, а также здравомыслия их друзей. Доктор Сьюард не раз думал, что Ван Хельсинг сошёл с ума, и однажды он посчитал, что «мы должно быть, все безумны, и что мы проснёмся в здравом уме в смирительных жилетках». Харкер часто находился в пограничном состоянии и чувствовал себя загипнотизированным. Даже Ван Хельсинг, лидер преследования, у которого были «железные нервы», стал истеричным после смерти Люси. Когда Ван Хельсинг и доктор Сьюард вернулись с похорон в карете, бывший «уступил регулярной истерике». Он смеялся, пока не заплакал. Доктор Сьюард «должен был опустить жалюзи, чтобы никто не увидел их и не заметил; а потом он плакал, пока не начал смеяться снова; и смеялись и плакали вместе; как только делают женщины»[73]. Однако, похоже, что это была именно такая чувствительность, которая позволила мужчинам победить Дракулу. Когда Мина спросила Ван Хельсинга о необходимости преследования графа, профессор «ответил с растущим азартом, сначала спокойно. Однако, по мере того, как он продолжал, то становился всё более злым и более сильным, пока, в конце концов, мы не могли не видеть, где была, по крайней мере, часть этого личного доминирования, которое позволяло ему быть так долго мастером среди людей»[74].

Человеческое не может быть легко изгнано из расследования сверхъестественного[75]. Джонатан Кэри утверждает, что в девятнадцатом веке «физиологическая оптика» заменила «геометрическую оптику» предыдущих двух веков. С признанием наблюдателя «как активного, автономного производителя своего собственного визуального опыта», калибровка и контроль тела наблюдателя стали желательными в разных учреждениях. Следуя аргументу Кэри, механизированная объективность и связанная с ней «бюрократическая форма» деятельности, как описанная Галисоном, действительно были средством для дисциплины и стандартизации наблюдателя, от чьего тела зависела точность зрения[76].

Исключительно человек со способностью воспринимать сверхъестественное, однако не может быть дисциплинирован и «стандартизирован» так же легко, как фабричные рабочие или лаборанты. Как утверждал Дж. Дж. Томсон, «Самый сложный физический аппарат – сама простота по сравнению с человеком». Медиум был одновременно и инструментом, и свидетелем процедуры доказательства существования сверхъестественных существ. Наблюдения сверхъестественных явлений опирались на поведение человека и свидетельство, чтобы гарантировать его или её надёжность и подлинность опыта. Среда была, однако, также очень нестабильным инструментом[77]. Как отметил Томсон, медиумы «очень восприимчивы и впечатлительны, и может быть столь же неразумно ожидать, что они покажут результат в окружении людей науки, вооружённых тонкими инструментами, как нельзя ожидать от поэта, что он создаст стихотворение в присутствии комитета Британской академии»[78].

Американский философ Уильям Джеймс также утверждал, что сверхъестественные переживания были «капризными, прерывистыми и нелегко контролируемыми», и для этого им требовались «особые люди для их производства»[79]. Успешный эксперимент не мог быть легко воспроизведён, так как он зависел от особенностей индивида[80]. Как указывает Ноакс, спиритуалисты стремились «создать сеансовую среду, в которой медиумы могли бы работать лучше всего, их критики считали, что это были те самые условия, разработанные, чтобы помешать справедливому расследованию». Надёжность психических исследований была также поставлена под угрозу. Физик Стюарт Бальфур подозревал, что Крукс был под «электробиологическим» влиянием знаменитой среды Даниэлья Дугласа. Как тело носителя, так и тело экспериментатора были проблемой в споре о психической исследовательской работе[81].

Обнаружение сверхъестественного зависело от людей с уникальной одарённостью и гиперчувствительностью. Чезаре Ломброзо, ярый сторонник научного натурализма и криминалист, который считается пионером исследовательской направленности, позволявшей признание того, что доктор Джекилл и мистер Хайд «могут обитать в одном теле» и что «само тело было устойчивым и неизбежным»[82], в конце карьеры, посвятил себя изучению телепатии, ясновидения и общению с мёртвыми. Благодаря кропотливым исследованиям, он был убеждён в достоверности таких явлений. Интересно, что большинство людей, наделённых сверхчувствительностью, о которых он сообщил, были женщинами, и многие из них имели такую психическую особенность, как истерия[83]. Действительно, большинство медиумов в викторианской Британии были женщинами или людьми, чья чувствительность была повышена болезнью[84]. Среда, чувствительные женщины, телепаты и истерики были незаменимыми инструментами в обнаружении сверхъестественного. Однако их обычно считали ненадежными свидетелями[85].

Многие из викторианских историй о сверхъестественном были рассказаны через дневники, мемуары и письма их участников. Рассказы носят характер личных свидетельств, который подчеркивает их ненадёжность. К концу «Капитана Полярной звезды» выяснилось, что судовой хирург так никогда и не решился опубликовать описание встречи команды с призраком. Документ был опубликован его отцом, доктором Джоном М’Алистер Рэй, старшим, который подчеркнул что он «полностью доверяет» своему сыну, потому что знает, что он «Психически устойчивый и честный человек, достойный доверия», кроме того, м’Алистер Рэй-старший решил опубликовать только журнал после того, как он встретился в Эдинбурге во время «встречи британской Медицинской ассоциации» со старым товарищем по колледжу «Доктором P—», который просветил его, с подтверждающими подробностями, в отношении прошлого Крейги[86]. Проблема достоверности была также поднята в конце «Дракулы». Спустя годы после падения Дракулы, Джонатан Харкер написал, что он и его друзья «были поражены тем, что во всей массе материала из которой составлена запись, едва ли есть один подлинный документ; ничего, кроме массы машинописи, кроме более поздних тетрадей Мины и Сьюард, и меня, и меморандума Ван Хельсинга. При всём желании, мы вряд ли могли бы доказать, если кто-нибудь спросит, правдивость той дикой истории»[87]. То, что описано в этих историях, до сих пор не даёт покоя учёным-исследователям паранормальных явлений[88]. Гносеологические трудности, с которыми сталкивались исследователи психики в девятнадцатом веке, были описаны драматическим образом в литературе о сверхъестественном Аллена, Дойля и Стокера.

Перевод: Eva, для ordenxc.org
05.10.2019г.

 

[1] Грант Аллен, Странные истории (Лондон: Чатто и Виндус, 1885, 2-е изд.), С. 340.

[2] Брэм Стокер, Дракула, отредактированный с введением и примечаниями Мориса Хиндла (London: Penguin Books, 1993), с. 246.

[3] О сложных отношениях между научным натурализмом и христианским возрождением в викторианской Великобритании, см. Фрэнк Миллер Тёрнер, между наукой и религией: реакция на научный натурализм в поздней викторианской Англии (Нью-Хейвен и Лондон: Йель, Издательство университета, 1974).

[4] Питер Морган, «Самый занятой человек в Англии»: Грант Аллен и писательская профессия, 1875–1900 (Нью-Йорк и Бейзингсток: Palgrave Macmillan, 2005).

[5] Пол Мюррей, Из тени Дракулы: Жизнь Брэма Стокера (Лондон: Джонатан Кейп, 2004), с. 33.

[6] Смотрите запись об Артуре Конан Дойле в Оксфордском словаре национальной биографии (DNB).

[7] Артур Конан Дойл, История спиритуализма (Нью-Йорк: Арно Пресс, 1975) [первоначально опубликовано в 1926 году]; То же самое, Case for Spirit Photography (Нью-Йорк, Нью-Йорк: Джордж Х. Доран Ко, 1923). На викторианской фотографии духа, см. Дженнифер Такер, «Фотография как свидетель, детектив и самозванец: визуальное представление на викторианском языке Наука», в издании Бернарда Лайтмана,«Викторианская наука в контексте »(Чикаго: Университет Чикаго Пресс, 1997), с. 378–408, на с. 395–402.

[8] Грант Аллен, Чарльз Дарвин (Лондон: Longmans, Green & Co., 1885); Грант Аллен, Эволюция идеи Бога: исследование происхождения религий (Лондон: Грант Ричардс, 1897); Грант Аллен, Физиологическая эстетика (Лондон: Генри С.King & Co., 1877).

[9] «Чтение мыслей мистером Стюартом Камберлендом: прием в« Pall Mall Gazette » Офис, ”Pall Mall Gazette (24 мая 1884 г.), с. 2, цитируемый Роджером Лакхерстом в том же духе, Изобретение телепатии, 1870–1901 (Оксфорд: издательство Оксфордского университета, 2002), стр. 64-65

[10] Дэвид Гловер, вампиры, мумии и либералы: Брэм Стокер и политика «Популярная фантастика» (Durham: Duke University Press, 1996), стр. 59–99; Пол Мюррей, Из тени Дракулы: Жизнь Брэма Стокера (Лондон: Джонатан Кейп, 2004), С. 165–97. См. Также Даниэль Пик, «Ужасы ночи»: Дракула и «вырождение» в конце девятнадцатого века, «Критические квартальные 30 (1984): 71–87.

[11] Дэвид Найт, Эпоха науки: научное мировоззрение в девятнадцатом веке. (Оксфорд: Блэквелл, 1986).

[12] Джеймс Уорд, Натурализм и Агностицизм том. 1 (London: A. and C. Black, 1899), п. 186, цитируется в статье Тернера «Между наукой и религией», стр. 15.

[13] Джон Морли, Борьба за национальное образование (Лондон: Чепмен и Холл, 1873), стр. 63, цитата из Фрэнка Миллера Тернера: «Викторианский конфликт между наукой и Религией: профессиональное измерение», Isis 69 (1978): 356–76, перепечатано в Frank Miller Тернер, оспаривающий культурную власть: очерки викторианской интеллектуальной жизни (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1993), с. 171–200, на с. 192–193.

[14] О спиритуализме в викторианской Англии, см. Джанет Оппенгейм, Другой мир: Спиритуализм и психические исследования в Англии, 1850–1914 (Кембридж: Кембридж Издательство университета, 1985); Алекс Оуэн, затемненная комната: женщины, сила и духовность в поздней викторианской Англии (Лондон: Virago, 1989). Об участии рабочего класса в спиритуалистической деятельности, см. Логи Барроу, «Независимые духи: спиритизм и английский» Плебейцы, 1850–1919 (Лондон: Routeldge, 1986).

[15] Джон Тиндалл, «Белфастский адрес», Nature 10 (20 августа 1874 г.), с. 318.

[16] Фрэнк М. Тернер, оспаривание культурного авторитета: очерки викторианской интеллигенции Жизнь (Кембридж: издательство Кембриджского университета, 1993).

[17] О враждебности северных британских физиков к научному натурализму, см. Кросби Смит, Наука об энергии: культурная история физики энергии в викторианской Великобритании (Лондон: Атлон Пресс, 1998); о научных нападках лорда Кельвина на дарвинизм см. Джо Д. Берчфилд, лорд Кельвин и Эра Земли (Чикаго: Чикагский университет Press, 1975). Однако взгляд научных натуралистов на религию более сложный, чем предполагали их критики. См. Рут Бартон, «Джон Тиндалл, Пантеист: Чтение Белфастского Обращения », Осирис 3 (1987): 111–34.

[18] Оппенгейм, Другой мир, с. 330–38.

[19] Адриан Десмонд и Джеймс Мур, Дарвин (Лондон: Пингвин, 1991), с. 570. Вкл Уоллес и спиритизм, см. Малкольм Джей Коттлер, «Альфред Рассел Уоллес, Происхождение о человеке и спиритуализме », Isis 65 (1974): 145–92.

[20] Э. Герни, Ф. У. Х. Майерс и Подмор, «Призраки живых», вып. Я (Лондон: Turbner & Co., 1886), с. Лив, цитируется в Тернер, между наукой и религией, п. 2. Изложение теории спиритуалистов Майерса см. В статье Тернера «Между наукой и Религия, с. 104–33.

[21] Сэр Дж. Томсон, Воспоминания и размышления (Лондон: Дж. Белл и сыновья, 1936), с. 147–58, 154, 158. См. Также Лакхерст, «Изобретение телепатии», с. 81; Оппенгейм, Другой мир, с. 334–35.

[22] [София Э. де Морган]. От материи к духу: результат десятилетнего опыта в проявлении духа. К. Д. с предисловием А. Б. [Августа де Моргана] (Лондон: Longmans, Green, 1882), с. V – VI, цитируется в Оппенгейме, Другой мир, с. 335.

[23] Лорд Рейли занимал пост президента Общества психических исследований и Томсон был его вице-президентом, хотя должности были в основном почетными. Как Ноакс отмечает, что не все «физики Северной Британии» и Кембриджские физики сочувствовали психическим исследованиям. Уильям Томсон был враждебен к ним. Хотя Джеймс Клерк Максвелл интересовался психическими явлениями, он отказался присоединиться к такому исследованию из-за своего подозрения в денежных мотивах медиумов. На разных позициях поздне-викторианских британских физиков в отношении психических исследований, см. Ричард Ноукс, «Эфиры, религия и политика». в поздне-викторианской физике: за пределами тезиса Винна, «История науки 43 (2005): 415-55.

[24] См., Например, Уильям Крукс, исследование феноменов спиритуализма (Лондон: Дж. Бернс, 1874); Уильям Ф. Барретт, Психологические исследования (Лондон: Уильямс и Норгате, 1911); Уильям Ф. Барретт, на пороге Невидимого (Нью-Йорк: Э. П. Даттон и Ко, 1918). На Барретта см. Ричард Ноукс, «Мост, который находится между Физическими и психическими исследованиями »: Уильям Флетчер Барретт,« Чувствительное пламя »и Спиритуализм »,« История науки »42 (2004): 419–64; на Крукс, см. Ричард Ноакс, «Инструменты для удержания духов»: технологизация тел викторианского спиритуализма» в Iwan Rhys Morus ed., Body / Machines (Oxford: Berg, 2002), стр. 125–63; на Варли, см. Ричард Ноукс, «Телеграфия как оккультное искусство: Кромвель Флитвуд Варли и диффузия электричества в другой мир », Британский журнал истории Science 32 (1999): 421–59.

[25] Лакхерст, Изобретение телепатии, стр. 51–53.

[26] См., Например, Джон Тиндалл, «Фрагменты науки для ненаучных людей: серия» отдельных эссе, лекций и обзоров (London: Longman, Green, 1871, 2nd ed.), п. 435; Генри Модсли, Природные причины и сверхъестественные явления (Лондон: Кеган Павел, 1887); Лакхерст, Изобретение телепатии, с. 31, 41–42, 58; Оппенгейм, The Другой Мир, с. 290–96.

[27] Определение Карпентером «бессознательного умственного развития», см. Уильям Б. Карпентер, Основы психической физиологии с их приложениями к обучению и дисциплине ума и изучение его патологических состояний (Нью-Йорк: Д. Эпплтон, 1884, 4-е изд.), С. 517. Для обсуждения использования понятия Стокера см. Гловер, Вампиры, Мумии и либералы, с. 76–81. И Дойл, и Стокер процитировали концепцию Карпентера «бессознательного умственного развития» в их рассказах, в которых концепция оказалась быть неадекватным объяснением сверхъестественных явлений, с которыми сталкиваются их персонажи. См. Артур Конан Дойл, «Коричневая рука» в издании Э. Ф. Блейлера, The Best Сверхъестественные рассказы Артура Конан Дойла (New York: Dover Publications, 1979), стр. 43–60, на стр. 49; Стокер, Дракула, р. 94.

[28] См. Например, Оппенгейм, Другой Мир; Luckhurst, Изобретение телепатии; Ноакс, «Эфиры, религия и политика», то же самое, «Мост, который находится между физическими и психическими исследованиями ».

[29] Возможно, это было больше связано с опытом этих авторов, так физики составляли большую долю психических исследователей, чем практикующие любую другую область науки. См. Ноакс, «Эфиры, религия и политика».

[30] Карло Гинзбург, «Подсказки: корни доказательной парадигмы» в «Подсказках, мифах и историческом методе (Балтимор: издательство Университета Джонса Хопкинса, 1989), с. 96–125, на стр. 101–2.

[31] Артур Конан Дойл, «Хулиган Брокаса» в издании Блейлер, «Лучшее сверхъестественное» Рассказы об Артуре Конан Дойле, стр. 1–15, на стр. 7.

[32] Грант Аллен, «Башня Вулверден», в «Двенадцати сказках» (Лондон: Грант Ричардс,1899), с. 91–126, на с. 106.

[33] Грант Аллен, «Башня Вулверден», стр. 106–7.

[34] Гинзбург, «Подсказки: корни доказательной парадигмы», с. 114–15; Кристофер Лоуренс, «Неинфекционные знания»: наука, технология и клиническое «искусство» в Британии, 1850–1910 »,« Журнал современной истории »20 (1985): 503–20.

[35] Дойл, «Коричневая рука», на с. 46.

[36] Стокер, Дракула, с. 26, 28.

[37] Артур Конан Дойл, «Кожаная воронка» в ред. Блейлера, «Лучшее сверхъестественное» Рассказы об Артуре Конан Дойле, стр. 60–73, на стр. 61.

[38] «Артур Конан Дойл», в DNB.

[39] Морган, самый занятой человек в Англии, с. 4.

[40] Гловер, вампиры, мумии и либералы, с. 10.

[41] «Приложение A: Переписка Брэма Стокера с Уолтом Уитменом », в Stoker, Дракула, стр. 487–97, на стр. 494.

[42] Гинзбург, «Подсказки: корни доказательной парадигмы», на с. 117.

[43] Стокер, Дракула, с. 439

[44] Саймон А. Коул, Подозреваемые личности: история дактилоскопии и криминала Идентификация (Кембридж, Массачусетс; Лондон, Англия: издательство Гарвардского университета, 2001); Гинзбург, «Подсказки: корни доказательной парадигмы», с. 119–23; Даниэль Пик, Лица Вырождение: европейское расстройство, c. 1848–1918 (Кембридж: Кембриджский университет Press, 1989), с. 163–65; Стивен Джей Гулд, Мисмера человека (Нью-Йорк: W. W. Norton, 1981), с. 113–45; Чандак Сенгоопта, Отпечаток Радж: Как Снятие отпечатков пальцев родилось в колониальной Индии (Лондон: Macmillan, 2004).

[45] Дойл, «Кожаная воронка», на стр. 63, 65, 66.

[46] Аллен, «Башня Вулвердена», с. 96–97.

[47] Аллен, «Немезида Джанет», в «Двенадцати сказках», стр. 129–50.

[48] Аллен, «Преподобный Джон Криди», в «Странных историях», стр. 1–20.

[49] Артур Конан Дойл, «Дж. Заявление Хабакука Джефсона »в издании Bleiler, The Best Сверхъестественные рассказы Артура Конан Дойла, с. 112–48, цитаты на с. 114, 120, 145.

[50] Пик, Лица Вырождения.

[51] Стокер, Дракула, стр. 15, 411–12, 439. О геологических изображениях «глубокого времени» в восемнадцатом и девятнадцатом веках, см. Мартин Дж. С. Рудвик, Сцены из глубины Время: ранние изобразительные представления доисторического мира (Чикаго: Университет Чикаго Пресс, 1992).

[52] Грант Аллен, «Немезида Джанет», в «Двенадцати сказках», стр. 129–50, на стр. 129–30.

[53]Стокер, Дракула, стр. 108, 114, 143, 305, 411. О неоднозначных качествах Дракулы, см. Пик, Лица вырождения, стр. 167–75.

[54] Лоррен Дастон и Питер Галисон, «Образ объективности», представление 40 (1992), с. 81–128; Питер Галисон, «Суд против объективности» в Кэролайн А. Джонс и Питер Галисон, ред., Изобразив науку, создавая искусство (Нью-Йорк и Лондон: Routledge, 1998), с. 327–59, на с. 332, 335.

[55] Стокер, Дракула, стр. 7–9, 435. О скорости в науке и литературе см. Также Саймон. Шаффер, «Машина времени», в изданиях Liba Taub и Francis Wilmoth, Музей Уиппла истории науки: инструменты и интерпретации (Кембридж: Кембридж University Press, 2006), с. 345–66.

[56] Стокер, Дракула, стр. 30–31, 184–85, 199, 353, 407.

[57] Гловер, вампиры, мумии и либералы, с. 10, 43.

[58] Стокер, Дракула, с. 288–89, 347.

[59] Гловер, вампиры, мумии и либералы, с. 62; Стокер, Дракула, с. XXII, XXXVI– XXXVIII.

[60] Стокер, Дракула, с. 306, 308.

[61] Фрэнк М. Тернер, «Дожди, чума и принц Уэльский», британский журнал Исследования 13 (1974): 46–65.

[62] Стокер, Дракула, р. 71.

[63] Брэм Стокер, «Дом судьи» в «Брэм Стокер», «Лучшие истории о призраках и ужасах» (New York: Dover Publications, 1997), стр. 113–31, на стр. 117, 119, 122.

[64] Аллен, Двенадцать сказок, с. VI.

[65] Аллен, «Наши научные наблюдения о призраке», на стр. 322, 324, 332, 335.

[66] Аллен, «Наши научные наблюдения о призраке», на стр. 326, 332, 337.

[67] Галисон, «Суд против объективности», с. 352–53.

[68] Кэролайн Эссекс утверждает, что французская психиатрия установила связь между гениальностью и безумием 1830-х годов, и эта идея получила дальнейшее распространение у Ломброзо. Однако она также отмечает, что такая связь была отклонена или проигнорирована в основном направлении британской психиатрии. Генри Хейвлок Эллис, который перевел и пересмотрел «Человек гения» Ломброзо был ярким исключением. См. Кэролайн Дж. Эссекс, «В погоне за гением: прослеживание истории концепта в письменной форме на английском языке с конца Просвещения на заре двадцатого века», канд. диссертация, университет Лондон, 2002, с. 169–236. Тем не менее, именно к этим континентальным авторам часто обращался Стокер.

[69] Артур Конан Дойл, «Капитан Полярной звезды», в Bleiler ed., Best Supernatural Рассказы об Артуре Конан Дойле, стр. 15–42, на стр. 31–33. История явно была полученой из опыта работы Конан Дойля в качестве хирурга на китобойном судне.

[70] Аллен, «Вулверденская башня», с. 92, 100.

[71] Стокер, Дракула, стр. 92–96, 132–36, на стр. 95. Ренфилд был интересным коллегой и Дракуле, который имел неограниченный аппетит к крови, и охотникам на вампиров, которые снова и снова употребляют сытные порции еды во время погони в порядке сохранить свою энергию и, в одном случае, перелить свою кровь Люси, чтобы спасти ее жизнь. См. Стокер, Дракула, с. 194.

[72] Артур Конан Дойл, «Капитан Полярной звезды», в Bleiler ed., Best Supernatural Рассказы об Артуре Конан Дойле, стр. 15–42, на стр. 39.

[73] Стокер, Дракула, с. 25, 63, 225, 353.

[74] Стокер, Дракула, р. 410. Гловер утверждает, что изображения «истеричных мужчин» в «Дракуле» было ответом Стокера на английский ирландский стереотип как «эмоциональной» расы. Хотя охотники на вампиров иногда теряли контроль над своими эмоциями, они тем не менее были умны, мужественны и героичны. См. Гловер, Вампиры, Мумии и Либералы, стр. 45–49.

[75] О попытках Крукса разработать и использовать инструменты для замены среднего в его исследованиях «психической силы» и спор, который последовал, см. Ноакс, «Инструменты чтобы овладеть духами », с. 140–48.

[76]Джонатан Кери, «Методы наблюдателя: о видении и современности в Девятнадцатом веке (Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 1995), с. 69. По калибровке наблюдатели в области физических наук девятнадцатого века, см. Саймон Шаффер, «Астрономы Отметьте время: дисциплина и личное уравнение », Science in Context 2 (1988): 115-45; Грэм Гудэй, «Точечный просмотр, телесные позы и «отработанный глаз»: Материальная практика чтения инструментов в поздней викторианской электрической жизни», в издании Morus, Тела / Машины, стр. 165–95

[77] О теле носителя как об «инструменте» исследования духовных явлений см. Ноакс, «Инструменты для обретения духов»; на использование Барретта особенно чувствительны люди, чтобы обнаружить неуловимое явление «магнитного свечения», см. Ноакса, «Мост между физическими и психическими исследованиями», с. 446–50. Пытается использовать человеческое тело как своего рода «инструмент» или «лабораторию» в научном исследовании викторианской Британии, см. также Элисон Уинтер, «Исчисление страдания: Ада Лавлейс и телесные ограничения на знания женщин в ранней викторианской Англии» в ред. Кристофера Лоуренса и Стивена Шапина. Наука Воплощение: Исторический Воплощения естественных знаний (Chicago: University of Chicago Press, 1998), стр. 202-39.

[78]Томсон, Воспоминания и размышления, с. 152–53; Оппенгейм, Другой Мир, стр. 334.

[79] Уильям Джеймс, «Президентское обращение к Обществу психических исследований», январь 31, 1896 », в президентских обращениях к Обществу психических исследований, 1882–1911

[80] О важности тиражирования в научном эксперименте и трудностях в достижении этого, см. Гарри М. Коллинз, Изменение порядка: репликация и индукция в Научная практика (London: Sage, 1985).

[81] Ноакс, «Инструменты для удержания духов», стр. 130, 143.

[82] Коул, Подозреваемые личности, стр. 1–24, на стр. 2.

[83] Чезаре Ломброзо, после смерти — что ?: спиритические явления и их интерпретация, переведено на английский Уильямом Слоаном Кеннеди (Лондон: Т. Фишер Анвин, 1909).

[84] Ноакс, «Мост между физическими и психическими исследованиями», стр. 435; Ноакс, «Инструменты для удержания духов», с. 129.

[85] Ноакс, «Инструменты для удержания духов», стр. 127–32; Ноакс, «Мост‘ что находится между физическим и психическим исследованием», стр. 451–54. По свидетельству, доверие и научную достоверность, см. Стивен Шапин и Саймон Шаффер, Левиафан и воздушный насос: Гоббс, Бойл и экспериментальная жизнь (Принстон: Принстонский университет Press, 1985); Стивен Шапин, Социальная история правды: вежливость и наука Англия семнадцатого века (Чикаго: Университет Чикагской Прессы, 1994). Есть значительное количество литературы об исключении женщин из науки и ее Научное обоснование». См., Например, Орнелла Москуччи, «Наука о женщинах»: Гинекология и гендер в Англии, 1800–1929 (Кембридж: издательство Кембриджского университета, 1990); Синтия Э. Рассет, Сексуальные науки: викторианская конструкция женственности (Кембридж, Массачусетс: издательство Гарвардского университета, 1989). В девятнадцатом веке женщины часто играли большую роль в неортодоксальных науках, чем в ортодоксальной науке. Смотрите, например, Элисон Винтер, загипнотизированная: сила разума в викторианской Британии (Чикаго: Университет Чикагской Прессы, 1998). За значительную роль женщин в спиритуалистском движении, см. Оуэн, затемненная комната. Для плебейского использования спиритуализма как средства расширения возможностей, см. Барроу, Независимые Духи.

[86] Дойл, «Капитан Полярной звезды», с. 42.

[87] Стокер, Дракула, р. 486.

[88] Гарри М. Коллинз, «Некоторые эксперименты на паранормальных явлениях: экспериментатор Возвращение к регрессу», в том же «Изменение порядка», стр. 113–28, см. Esp. С. 119, 123.