Оригинал статьи: Jon Garrad. A Necessary Evil: Necromancy and Christian Death.

Некромантия как искусство или практика магического вызывания душ умерших, прежде всего, является формой дивинации (искусства прорицания).  Очень часто некромантия ассоциируется с чёрной магией, колдовством или ведьмовством. Возможно, это происходит потому, что целью вызывания умерших является не просто сбор информации, или потому, что отделить прорицание от его последствий не всегда возможно. Существует также языковая основа для распространённого использования термина: слово чёрное искусство как выясняется, является искажением термина некромантия ( от греческого некрос, «мёртвый») до формы нигромантия ( от латинского нигер, «чёрный»).
(Jones, 6451).

Что касается термина «Некромантия», меня приводит в восторг тот процесс, когда он перекликается, становится синонимом для других магических практик, а затем снова аккуратно от них же отделяется. Оккультная наука семнадцатого и последующих веков упоминает колдовство и некромантию как одно и то же, но с неутолимой жаждой отделить одно от другого. Когда я начал работать над этим проектом, вопрос, который я задавал себе, был: «Почему?». Если некромантия синонимична колдовству, то скорее всего использование данных двух терминов становится излишним?

Ответ, который я открыл, заключался в том, что эти два термина никогда не были синонимами изначально. Но объединение терминов действительно было, но только между некромантией – прорицание путём общения с усопшими – и формой чёрной магии, связанной с общением и заключением сделок с демонами, дьяволами и другими демоническими сущностями. Посему я намерен провести с вами своё время, изучая данный конгломерат этих двух видов магии, которые точно не являются колдовством.

Около 1010, Бурхард Вормсский (Burchard of Worms’) Правитель и Доктор проводил грань между «магами», «прорицателями» (предположительно подразумевая некромантов) – ведьмами и между теми, упомянутыми в тексте как «ты», обычным человеком, который возможно имел отношение к магии, но никак не относился к вышеупомянутым практикующим. Тем не менее, Бурхард не разделяет этих практикующих по их практикам, например в его список прорицаний, включено влияние разума и погоды. Джон Шиннерс (John Shinners) заметил: «Бурхард отобрал все грехи и их наказания в свою коллекцию из более старых покаяний датируемых седьмым столетием»(459): данное различие между практикующими, и отсутствием аналогичного различия между практиками свидетельствует о том, что оно установилось за много лет.

Отсутствие различия ещё более очевидно в работах Йоханнеса Хартлиба ( Johannes Hartlieb), который (в начале пятнадцатого века) определяет некромантию как:

Нигромантия – это первое запрещённое искусство и называется оно чёрным искусством. Это самое худшее искусство из всех, потому что оно сопровождается жертвами и службами, которые обращены к дьяволам. Тот, кто желает практиковать данное искусство должен приносить всевозможные жертвы дьяволам, должен дать клятву и заключить пакт с дьяволами (in Kieckhefer, 33).

Как мы видим речи о взаимодействии с мёртвыми не идёт. Здесь подразумевается полное слияние некромантии и демонического колдовства под влиянием начала пятнадцатого столетия. Другие тексты позволяют отследить данный процесс более ясно. «Этимологии» Исидора Севильского (Isidore of Sevilles Etymologies) в начале семнадцатого века, среди форм дивинаций упоминает: «некроманты, которые воскрешают и вопрошают мёртвых» ( «the necromantici who resuscitate and interrogate the dead«) (Kikehefer, 33).В Дидаскаликоне  Гуго Сен-Викторского(Hugh of St. Victor in the Didascalicon) начала двенадцатого века  это определение сохраняется, но уже с добавлением дьявольского элемента и с позиционированием некромантии как первой среди дивинаций, что становится очевидно из Хартлиба.

primam, necromantiam, quod interpretatur divinatio in mortuis, necros enim Graece, mortuus Latine, unde necromantia, divinatio, quae fit per sacrificium sanguinis humani, quem daemones sitiunt, et in eo delectantur effuso (810D).

первое, искусство некромантии, интерпретации предсказаний мёртвых, от греческого necros, латинского mortuus, следовательно, некромантия, предсказание, которое производится за счёт жертвования человеческой крови жаждущим демонам, для их наслаждения (810D).

Я не буду позориться своим знанием латинского языка на уровне школьника, пытаясь перевести текст полностью, но фраза: «во-первых, некромантия» и её определение как дивинации при помощи мёртвых, мне очевидны, ровно как и упоминание о приношении человеческой крови в жертву демонам, которой они наслаждаются. Отсюда становится очевидно, что всё то что считается некромантическими практиками изменилось и Гуго знает об этих изменениях. В в докладе из Шлеттштадта История памяти (Von Schlettstadt’s Historiae Memorabiles )  от 1280, заклятие демонов некромантом Вальравиусом (Walravius), и Демономагии Элиха (Elich’s Daemonomagia) от 1607 описывается колдовство как болезнь, которая может быть излечена только «странными смешными церемониями ведьм и некромантов».

Всё это указывает на то, что объединение должно было случиться в седьмом веке, но и сказать, что оно завершается в десятом, когда Бурхард использует родовых «прорицателей», или в одиннадцатом веке, когда Гуго описывает процесс и приводит историческое значение, тоже нельзя. К тринадцатому столетию объединённые значения из Шлеттштадта используются безо всяких разъяснений, и уже к пятнадцатому столетию лингвистический переход от некро до нигра завершён.

В начале семнадцатого века тонкое разграничение между некромантией и колдовством уже было сделано, создавая условия для разделения двух конкретных запрещённых форм практик. «Некромантия» как форма практик, что конкретно её представляет и каким образом она сливается с колдовством – эти темы изучены Ричардом Киекхефером в его комментариях к Суду над Губертом Баварским в 1437. Несмотря на типичные обвинения зарождающейся профессии тайного колдовства (слёты на ночные сборы, убийство младенцев и.т.д.), Губерт был обвинён в деятельности более часто встречающейся в клерикальной некромантии(30). Подобная деятельность заключалась в некоем оккультном ученичестве и преданности старшему чародею и хранителю гримуара Йоханнесу Куналису (Johannes Cunalis), а также суккубу Люксуриусу (Luxuriousus), которым, как говорят, Губерт восхищался как богом. А также эта деятельность заключалась в посвящении и предоставлении в распоряжение своих частей тела своим демонам-фамильярам после смерти; в запрете дьяволами на вероисповедание и на взаимодействие со священными предметами; в обеспечении защиты от тюрьмы, краж, социальных противников и т.д. Стоит отметить, что несмотря на озабоченность судьбой  тела Губерта после смерти, в данном виде некромантии, взаимодействия с мёртвыми не наблюдается.

Вновь процитирую Киекхефера: «Судебные и неофициальные источники  утверждают, что демоническая магия под названием «нигромантия» или «некромантия» были в большей степени прерогативой священников»,  возможно потому что «Христианство уже с ранних веков не принимало устной традиции, но являлось традицией воплощённых в книгах текстов»(4).  Некромантия или хотя бы та её демоническая форма, которая приписывается Губерту – это система убеждений, существующая среди христианских священников: охарактеризованная поклонением дьяволам и отказом от причастия, также это больше является формой ереси, построенной в рамках христианской ортодоксии, которая в последствии стала её противником. А что же тогда является традиционной формой? Может ли прорицание с использованием мёртвых рассматриваться подобным образом, и может ли это проливать свет на слияние прорицания и дьяволопоклонничества?

Но прежде чем дать ответ на этот вопрос необходимо выделить ортодоксальную идею Христианской смерти. Средневековое Христианство основывает свои представления о смерти на идее о том, что при разделение между мёртвыми и живыми, при условии ритуального действа, происходит не полностью и заинтересованность мёртвых в делах живых и, наоборот является обоюдной. В 1025 году, епископ Жерар Камбре обращается к еретикам, которые отрицают действенность молитвы за умерших:

Правы и те, кто верит в покаяние и его пользу только лишь для живых, но и правда в том, что много мёртвых было спасено от наказания благодаря благочестию своих живых [ друзей и родственников]…
(Ле Гофф, 106).

Такая форма освобождения от наказания была допустимым элементом Христианского взаимодействия с мёртвыми. Поскольку вознесение или падение умершего не может произойти пока не наступит Последний Суд (за исключением случаев, замученных святых и смертных грешников) имел место быть факт продолжающегося неуспешного апокалипсиса, который Жак Ле Гофф называет «эсхатологической интерлюдией»(3). В течение этого времени Христианские мыслители сопоставили себя с судьбой души «понимание того, что некоторые грешники могут быть спасены, подвергаясь некоему суду[;] родилась новая вера, вера, которая постепенно созревала, пока в двенадцатом веке не превратилась в веру в чистилище» (Ле Гофф, 3).

Отсюда видно, что у мёртвых имеется личный интерес к делам живых, явный интерес, о котором упоминается в учении о посредничестве, где живой человек, обращая свои молитвы к определённому святому, может вылечить определённое мирское заболевание. Со слов Пола Бински: «Учение о посредничестве святых основывается на способности последних ломать древние границы между живыми и мёртвыми. Понятие посредничества здесь перерастает в определённый двусторонний канал, где уже могут взаимодействовать не только святые, но и живые люди путём молитвы или с помощью других действий, обращённых к мёртвым»(24).  Тем временем некромантия уже обзаводится необходимыми условиями: «вера в жизнь после смерти, и в продолжающийся интерес мёртвых к делам живых» (Jones, 6541) – таким образом, Христианство завладело прошедшим, но Чистилище обеспечило предшествующее, давая Христианам повод взаимодействовать с умершими, что в купе является сделкой между живыми и мёртвыми относительно будущего, а это, в свою очередь, является актом некромантии.

Что характерно, Ле Гофф также определяет период «между Григорием Великим и двенадцатым веком»(96), в котором «был достигнут незначительный прогресс в построении Чистилища», но в котором была основана «типология грехов». Возможно эта духовная стагнация, это нежелание упоминать о том, что происходит между первым и последним суждениями, вызвало всплеск спекуляций на эту тему, что в свою очередь спровоцировало подъём некромантии — в традиционном её смысле – в виде практик.

Некромантия, образованная духовной стагнацией, была основана на Христианской теологии и на поведении мёртвых как описывается в Христианском примере, где в светских историях рассказывается о том, как мёртвые, переживающие за свои души, готовы оказывать влияние на живых. Индивид, наделённый волей и духовной стойкостью, возможно может с ними договариваться и даже заключать сделки приблизительно таким же путём как это делает клерикальный дьяволист с дьяволами. Я утверждаю, что средневековая Христианская некромантия была очень похожа на клерикальное пререкание с дьяволом в концепции еретического учения, а также её техническими практиками и практикующими, а также своей по сути трансактивной природой. Таким образом слияние этих двух направлений в большинстве случаев было неизбежным. Фактически, слияние происходит внутри некромантических ритуалов, так как практикующие использовали дьяволов как разменную монету при взаимодействии с мёртвыми. Увы, но к сожалению нет времени для обсуждения широкого разнообразия ритуалов и вариаций как мне хотелось бы, но надеюсь те примеры, которые я готов вам представить, адекватно отобразят мою точку зрения.

Коллекция Шиннера включает в себя два текста полностью посвящённых проявлению мёртвых: «Чистилищное видение молодого священника Вальхелина» (246) и популярные в пятнадцатом веке истории приведений, которые идут следом за первым текстом (252). Образцовый сказ Чистилищное Видение является исследованием трансгрессий и результативных наказаний после смерти индивида. Начиная примерно с 1131 года, текст описывает проявление целой кавалькады проклятых перед глазами титулованного клирика. Среди проклятых душ, которые «горько сетовали и принуждали друг друга спешить» к месту назначения, Вальхелин узнаёт «множество своих соседей, которые недавно умерли», среди них был и знаменитый убийца, которого сопровождал «ужасающий демон», который в свою очередь «нещадно терзал спину и поясницу калёными шпорами, пока тот истекал кровью»(247). Обратите внимание на разделение между умершим индивидом и демоном – намёка на то, что проявленный усопший является демоном нигде не наблюдается, возможно «духом прорицания» или чем угодно, но не реальным мёртвым индивидом, которые известны Ванхелину.

Эта история, предназначенная показать мёртвых живым, которые «постоянно должны помнить об этом и трепетать, быть предельно осмотрительными чтобы не понести такие страшные наказания за свои грехи»(251). Важно учитывать то, что данный контакт не является некромантической операцией – Вальхелин не призывал мёртвых, но он просто натыкался на них, не требуя служения в обмен на их спасение. Призрак Уильяма Глосского рассказывает свою историю относительно своего ростовщичества и о вмешательстве в церемонию унаследования при жизни, и умоляет священника обратиться к его жене Беатрис и сыну Роджеру, оказать ему помощь путём быстрого восстановления обязательств наследия, так как Уильям отказал законному владельцу (250).

Вальхелин по началу без особого желания, но всё же сказал: «Роджер Глосский … будет высмеивать меня как сумасшедшего», но позже обращается к «повторяющимся молитвам»(250). Мёртвые, которые являются Вальхелину не предлагают ему никакой временной награды, и не предлагают раскрыть будущее в обмен на их спасение.

Истории о приведениях тремя столетиями позже становятся более посредственными. В самой первой истории (253), мужчина напуган духом, который выглядит как лошадь, стоящая на задних ногах, с вытянутыми вперёд передними, которой он приказывает во имя Иисуса Христа не причинять ему вреда. Это всё происходит до того, как он заклял дух начать говорить. Только после того как дух заклинают говорить, он обозначает себя как дух умершего и рассказывает о своём проклятии. Дух предлагает живому человеку своё служение и несёт своё бремя до ближайшей реки. Мужчина простил духа и организовывал мессы в его честь. Первоначальное проявление в форме животного, которое ведёт себя противоестественно имеет несколько демонический аспект. Далее оно автоматически предлагает служение в обмен на спасение, так как только благочестие живого человека может это исполнить. Никакого предсказания будущего не предлагается, но взаимодействие, начинающееся со служения мёртвых живым имеет место быть.

В следующей истории портной, измученный духом отлученного от церкви человека, просил организовать служения для него, чтобы его последний оставил в покое. Для того чтобы оповестить призрак о том, что его желание было исполнено, портной и его сосед должны подождать несколько дней прежде чем отнести «именной амулет …чтобы защититься от ужасов ночи» (255) на холм недалеко от монастыря. Как только они прибывают на холм, они рисуют на земле большой круг и вписывают в него крест. Он нёс на себе четыре Евангелия и несколько других священных писаний. Во время того как он находился в центре круга, он расположил четыре маленьких медальона по краям круга, образуя тем самым форму креста. На каждом из медальонов были нанесены спасительные слова на подобии: «Иисус из Назарета» и т.д. Затем он ожидал появление призрака, который в свою очередь доносит до него, что «именно в этот наступающий Понедельник он (призрак) войдёт в нескончаемую радость вместе с ещё тридцатью другими душами». Портной расспрашивает призрака о своих грехах, как он может избежать подобной участи в загробном мире, и что должно быть сделано, чтобы искупить эти грехи. Приведение рассказывает ему, и более того сообщает ему: «если ты переберёшься в такое да такое место, то будешь богат»; «если останешься в другом месте, то будешь беден. Там, где ты находишься сейчас – есть враги»(256).  Данный вид контакта более сложный, так как портной не вызывает дух изначально и более того подвергается шантажу со стороны духа, требующего чтобы тот его освободил (в отличии от ранее упомянутых духов, которые умоляют и просят о спасении). Здесь портной прибегает к использованию ритуала, чтобы вызвать духа, он задаёт вопросы о будущем и получает в ответ информацию, которая поможет ему при жизни и после смерти.

В приложении «Книги Пактов и Чёрной Магии» Артура Эдварда Уэйта включены три явных некромантических ритуала. Первый пример, взятый из Великого Гримуара Сибли, это экзорцизм и допрос включающий в себя инвокацию демонов, которые будут служить мотивационной силой для мёртвых:

«Я заклинаю и призываю вас…. . ответить на мои требования, быть послушными в рамках этих священных церемоний, под страхом вечных мучений и страданий…. Беральд, Бероальд, Балбин, Габ, Гебор, Агаба… После этих фраз призрак или фантом проявится и ответит на любой вопрос поставленный ему экзорцистом» (290).

Двигателем данного ритуала является «добродетель Святого Воскрешения»(291), ритуал также требует доступ к месту и обнажённому телу, где оно было захоронено. Его второй пример является больше вопрошающим, и его можно назвать некой «криминальной некромантией». Данный пример требует от некроманта стоять на месте, где тело было захоронено, пока его ещё не убрали и привязать душу умершего «Святыми Обрядами Гекаты и кровью Иисуса, которую он пролил за его душу»(291). Опять же нельзя назвать двигатель ритуала полностью Христианским, но он отсылает к воскрешению, к мукам и восклицанию, заканчиваясь словами: «Да поможет тебе бог и молитвы Святой Церкви». Весь символизм сосредоточен на Христианской доктрине чистилища и прощения.

Каждый из этих ритуалов основывается на близости к останкам, точно так же, как и при посредничестве святых, мощи которых находились в церквях, тем самым позволяя им полностью «проявляться и выступать в качестве служителя, свидетеля и посла в этом месте. Святые могли действовать и чувствовать как живые, и к ним относились как к живым и нетленным, что в принципе технически так и должно было быть» (Binski, 15). Каждый ритуал включает в себя повторное обращение к молитвам, к жертве Иисуса, которая пропускает мёртвых в рай и мотивирует мёртвых интересоваться живыми. Не менее убедительной угрозой для усопших является Чистилище в Христианской смерти и «вечные муки и страдания», в тех случаях если они не выкупят себе спасение путём оказания какой-либо услуги живым. Служением или услугой в данном случае является информация, наградой же является пропуск в оптимальный Христианский механизм смерти, средства принуждения являются дьявольскими: таким образом слияние является неотъемлемым компонентом.

Перевод: Giorgio для Ордена Хранителей Смерти
07.01.2017г.