cum tu affectavisti imperium super vita et morte, meminito quod tu es homo tantum.

орден хранителей смерти

Бенедек Ланг. Криминализация владения некромантическими книгами в Кракове XV века

Среди мест, где в Средние века можно встретить магов, безусловно, есть суды и тюрьмы. Тюремное заключение и казнь были реальной опасностью для тех, кто увлекался магическими практиками. Одним из наиболее показательных примеров осуждения и казни интеллектуала, занимающегося изучением магии в Западной Европе, был широко известный случай с Чекко д’Асколи. Чекко д’Асколи был магистром университета и астрологом, сожжённым на костре инквизицией в 1327 году во Флоренции.[1] Как видно из его комментария к строго космографической и астрономической «Сфере» Сакробоско, он серьёзно интересовался различными областями магии образов и астральной некромантии; его знания свидетельствуют о глубоком знакомстве с магическими книгами.[2] Хотя то, что магический интерес Чекко был причиной его казни, выглядит логичным, её реальные причины до сих пор неизвестны. Казнь профессора университета, как бы он ни был заинтересован в изучении магии и судебной астрологии, даже если бы он дошел до составления гороскопа Христа, в то время была событием исключительным. Как видно из сопутствующих литературных источников, политические причины и борьба за придворное влияние или просто личные конфликты вполне могли быть причиной его мрачного конца. Магические штудии Чекко, вероятно, были одним из элементов, но, безусловно, не были единственным.[3]  Если бы одного изучения магии или астрологии было достаточно, не многие средневековые астрологи избежали бы смертной казни, и его пример не был бы столь исключительным. Главная мораль, которую можно извлечь из дела Чекко д’Асколи для наших нынешних исследований, заключается в том, что связь между осуждением кого-то и его магической практикой сложнее, чем просто причинно-следственная.

Эта связь – между практикой магии и её преследованием – не менее сложна в Центральной Европе, а именно, в Кракове. Ниже я приведу примеры нескольких случаев использования изучения магии из знаменитого польского университетского городка. На этих примерах я попытаюсь продемонстрировать механизм её криминализации. Мой главный вопрос будет состоять в том, приводило ли обладание книгами магического содержания и применение этого содержания на практике к судебным процессам и тюремному заключению или нет.

В самом начале ответ на этот вопрос кажется простым –  «да». Давайте рассмотрим два примера, которые, кажется, подтверждают этот положительный ответ.

В поддержку обязательности Краковского кодекса (BJ 1934) сохранилось любопытное письмо. Его автором была королева Польши Анна Цельская, жена Владислава Ягайло, ее адресатом – папа Иоанн XXIII, оно датировано 10 декабря 1410 года. Королева Анна, вероятно, отвечает на письмо-запрос из Рима, объясняя подробности дела некоего Николо, на которого подал в суд краковский городской совет. Мы узнаём, что Николо часто принимал участие в пытках и допросах преступников и совершал казни: он был палачом. Позже, однако, он, кажется, сменил род занятий, и стал волшебником. Будучи светским лицом, он попадол под юрисдикцию городского совета, но в расследовании также участвовал доминиканский инквизитор Петрус, сотрудничавший с городскими властями. Кроме того, королева сообщает нам – или, точнее, Папе, – что во время обыска в доме Николо были обнаружены кристаллы и зеркало, которые он, как предполагали, использовал для предсказания будущего, также у него была книга с талисманами и печатями. Из этого отлично сохранившегося письма становится очевидным, что Николо не просто тайно практиковал магию, но был хорошо экипированным магом с богатым инвентарём магических изображений и  принадлежностей для кристалломантии.[4] Николо был признан виновным в практике некромантических искусств, хотя мы не знаем, кем он мог быть (не очень часто королевы пишут Папам по делам магов), также мы не располагаем информацией о том, был ли он заключён в тюрьму или казнён, но очевидно, что практика магии (кристалломантии) и обладание некромантическими книгами фактически привели к судебному преследованию.

Мой второй пример – знаменитый процесс над Генрихом Богемским, из документов по которому можно сделать вывод о существовании целого содружества практикующих магов.[5] В 1429 году в Кракове Генрих был обвинён в заклинании демонов, некромантии и распространении гуситских идей. Поскольку это был не первый случай таких обвинений, выдвинутых против него в суде, его жизнь была в серьёзной опасности, казнь становилась реальной возможностью.

Генрих не был рядовой личностью в польской истории. Как сообщает великий польский писатель Ян Длугош, это был талантливый астроном при королевском дворе Владислава Ягайло. Он пользовался большим уважением и поддерживал тесные отношения с королевой Софией, ему также было позволено присутствовать при рождении трёх сыновей короля, и он даже составлял их гороскопы.[6] Несмотря на столь высокое положение, Генриху были предъявлены три обвинения: симпатия к гуситским идеям, астрологические и магические практики для поиска сокровищ, спрятанных в земле (предположительно, с участием демонов), и хранение запрещённых некромантических трактатов. Судебный процесс вёл Станислав из Скальбмежа (ум. в 1431 году), первый ректор обновлённого Краковского университета, участник Констанского собора и генеральный викарий архиепископа Кракова[7], который, как свидетельствуют его многочисленные проповеди, был экспертом по вопросам магии.[8] Он обладал достаточным положением, чтобы обвинить Генриха как hereticus et relapsus, что означало бы конец жизни мага. Однако, как дипломатически подразумевал Станислав, королевская династия также была вовлечена в процесс, и эта защита спасла ему жизнь: он отделался «всего лишь» пожизненным заключением.[9]

Эти акты сообщают нам, что Генрих пытался найти сокровища, закопанные в земле при помощи демонов.[10] Он владел книгами, которые содержали еретические учения, сведения о магических искусствах, описания гаданий, заклинания демонов, заклинания, предназначенные для поиска сокровищ и других скрытых вещей.[11] Одна из этих книг была написана неким Матиасом, некромантом.[12] И магические книги, и этот Матиас всё ещё ждут, чтобы их отыскали в сопутствующей литературе, посвящённой средневековой магии. Ещё один источник – признание, сделанное Генрихом Богемским, уточняет, что Генрих и его соратники – другие университетские преподаватели – которые, вероятно, действительно существовали, вызывали демонов с помощью мальчика-медиума, чтобы найти спрятанное сокровище в зоологическом саду короля.[13] Инструкции о том, как заклинать и связывать демонов, они нашли в упомянутых некромантических книгах.

Нет ничего удивительного в том, что магические и кристалломантические практики Генриха были осуждены властями. Уже в 1376 году Николас Эймерик, известный каталонский инквизитор, обладающий большим знанием книг некромантии, предостерегал от заклинаний, которые можно было бы выполнить «очертив круг на земле, поместив мальчика в круг, установив перед ним зеркало, меч, амфору или другую небольшую ёмкость, в то время, как сам некромант держит книгу и, читая по ней, вызывает демона».[14]

Случай Генриха не уникален. Мы можем сравнить его с аналогичными случаями охоты за сокровищами, кристалломантии, вызова демонов и обладания магическими книгами в Западной Европе, которые были в равной степени криминализованы.

Давайте посмотрим, для примера, на довольно известный текст на английском языке о наблюдении за кристаллами, который напоминает случай с Генрихом Богемским в такой степени, как если бы он был скопирован из польского источника. Текст снова является признанием, на этот раз сделанным Уильямом Бигом по прозвищу Лех.[15] Этот маг прибыл в Южный Йоркшир в 1465 году, и в течение следующих двух или трёх лет жил, отыскивая украденную собственность при помощи кристалла. Постепенно его слава росла, и вскоре он предстал перед генеральным викарием архиепископа Йоркского, будучи обвинённым в ереси – точно так же, как Генрих был обвинён Станиславом из Скальбимежа, генеральным викарием при архиепископе Краковском. В своём признании Уильям Биг сообщил, что он выполнял свои практики с помощью шестнадцатилетнего мальчика, с хрустальным камнем и через молитвы к Христу и ангелам.[16] В результате всех приготовлений мальчик мог видеть одного или двух ангелов, призванных таким образом появиться в кристалле, и эти ангелы были готовы ответить на вопросы о местонахождении украденных предметов, принадлежащих различным знатным людям.[17] Так же, как признание Генриха Богемского, этот текст заканчивается утверждением, что все эти методы были изучены по магическим книгам, и что ангелы появлялись благодаря чтению этих книг.[18]

Признавая все опыты, которые он провёл, Уильям Биг, наконец, избежал казни и был просто вынужден пройти с факелом в правой руке и жезлом в левой, со свисающими с него книгами и надписями, прикреплёнными к телу, объявляющими, что он был sortilegus и invocator spirituum. Он также должен был отречься от магии, бросив свои книги в огонь. Такое позорное, но относительно умеренное наказание, вероятно, было связано с тем, что некоторые знатные люди этой местности также были причастны к практикам Бига. Как и в случае с Генрихом, маг избежал смерти благодаря защите аристократии.

Другая, несколько более ранняя, западная параллель, с которой мы можем сравнить судебный процесс над Генрихом Богемским, – это широко известный и часто цитируемый случай Жана де Бара.[19] Из его признания, сделанного в 1398 году (опять же признание!) мы узнаём, что он освятил хрустальный камень, чтобы заключить в него дьявола, которого он принял за доброго ангела, и в этих действиях также присутствовал ребёнок.[20] В то время как Генрих Богемский проводил свои опыты в королевском зоологическом саду в Кракове, Жан выбрал в качестве места для своих тайных практик Буа-де-Бри. Он очень подробно описывает их ритуальные компоненты: как он использовал фигуры, изображения, святые имена Бога и тайные слова во время заклинаний.[21] Эти последние элементы (особенно тайные слова – verba ignota) могут означать, что признавшийся использовал магические тексты, относящиеся к жанру «Ars notoria». Наконец, как и Генрих и Уильям, Жан также рассказывает о своих волшебных книгах, содержащих демонические знания.[22] Что касается магических книг, то их истории не менее интересны, чем истории их владельцев-волшебников: Уильям Биг оставил свои книги в библиотеке Хамфри, герцога Глостера (ум. в 1446 году), которого самого подозревали в интересе к магии и чья коллекция составляла основное ядро Бодлеана[23], в то время как в случае Жана де Бара после смерти мага его пособия по ритуальной магии, вероятно, обогатили библиотеку короля Карла VI.[24] То есть знать, короли и в конечном итоге университетские библиотеки унаследовали письменный инвентарь осуждённых магов.

Подводя предварительные итоги: нет ничего более заманчивого, чем утверждать, что обладание магическими книгами и практика того, что в них написано, в средние века неизбежно приводят к осуждению, если не к казни. Магические трактаты вызывают осуждение как в Западной, так и в Центральной Европе, и это даёт ответ на наш вопрос. Если бы мы поддались этому искушению, то могли бы закончить своё исследование на этом этапе.

Однако, как отмечают исследователи, занимающиеся этими вопросами, дела Жана и Генриха гораздо сложнее, чем простое осуждение простого мага. Что касается Жана де Бара – как указывают Жан-Патрис Буде, и Жан Веенстр – в том же году, когда он покаялся в своих заблуждениях, факультет теологии Парижского университета опубликовал двадцать восемь пунктов о запретных магических искусствах[25], которые соответствуют структурно, тематически и иногда даже слово в слово признаниям своих грехов Жаном де Баром.[26] Были ли эти пункты вдохновлены судом? Были ли признанные грехи вдохновлены пунктами? Какова была роль Жана Жерсона, канцлера университета, в обвинениях, которые включили весь список пунктов в его «De erroribus circa artem magicam»[27], и кем была создана единственная сохранившаяся копия признания Жана де Бара.[28] Этот вопрос остаётся открытым, но, похоже, осуждение Жана де Бара было результатом очень сложной политической игры.[29] В то время как Генрих Богемский и Уильям Биг пережили судебные процессы благодаря своим связям с влиятельными людьми, Жан де Бар – возможно, именно потому, что обладал слишком большим влиянием при королевском дворе – был казнён. Его судебное дело было не единственным процессом против магов в Париже в эти годы, и, очевидно, на заявления, сделанные им в признании, повлияли многие другие факторы, помимо практики кристалломантии – если он вообще её практиковал.

Подобные сложности возникают и в процессе над Генрихом. Действительно ли он практиковал магию и кристалломантию, или упоминание о некромантических книгах и призывах демонов в обвинениях служило лишь средством скомпрометировать его? Как показали авторы самых обширных исследований по этому делу, Александр Биркенмайер и Станислав Вельгус, мы не должны скептически относиться к тому, что магические опыты Генриха играли, хоть и второстепенную, роль в его осуждении; судьи не нуждались в обвинении в некромантии для приговора: симпатии к гуситским идеям было вполне достаточно.[30] Станислав из Скальбимежа уделял больше внимания увлечению Генриха гуситской мыслью; магия осталась на заднем плане, и он явно указал, что гуситство было главной причиной этого обвинения. Конечно, он также обсуждал магию и, приведя детальную аргументацию, обращаясь к Библии, Аристотелю, Августину, Аквинскому, Альберту Магнусу, папе Иоанну XXII, и различным другим авторитетам, Станислав пришел к выводу, что призывание демонов для поиска скрытых сокровищ это еретическая деятельность.

Недавно обнаруженные документы также подтверждают, что интерес Генриха к магии не был выдумкой обвинителей: он сумел покинуть тюрьму, свободно жил в Кракове ок. 1440 года[31], и, как сообщает в своих записях врач Йоханнес де Добра, говорил ему о некоем армянине, жившем четыреста лет благодаря особому снадобью.[32]

В общем, похоже, что обвинения в магии имели реальную основу, и в Генрихе мы действительно можем увидеть человека, имеющего опыт в области кристалломантии и вызова духов, применявшего свои знания на практике. Однако это не было главной причиной его осуждения, и в этом процессе мы можем увидеть скорее обычное осуждение кого-то, кто поддерживал учение гуситского движения, бывшего кроме того ещё и  магом.

Я не хочу отрицать, что практика магии считалась преступлением в позднесредневековом Кракове, равно как и в других местах. Несмотря на то, что она сыграла второстепенную роль в случае с Генрихом, мы, например, видели, что в случае с Николо Палачом, который не имел столь хорошего положения, магия рассматривалась как преступление, и что опыты с магическими книгами, кристаллами и зеркалами привели к судебному делу, исход которого мы не знаем. Тем не менее, хотя магия была криминализована как в Центральной, так и в Западной Европе, похоже, что существовали различия в степени её осуждения.

В Париже магические трактаты, доступные для студентов, интересующихся этой областью, стали серьёзной проблемой уже для Гийома Овернского (ок. 1180-1249). Гийом, сам бывший студент и преподаватель в Париже, упоминает в своём «De legibus», что видел libris magorum atque maleficiorum, когда был молодым.[33] Наличие этих libri magorum вызывало серьёзную озабоченность со стороны властей в последующие века; в прологе знаменитых осуждений Этьена Тампье в 1277 году прямо упоминается книга геомантии и другие книги, посвящённые некромантии и колдовству.[34] В то время как магия сыграла достаточно незначительную роль в его 219 неприемлемых тезисах, в 1398 году – как мы только что видели – она стала серьезной проблемой, став предметом двадцати восьми пунктов, выпущенных тем же университетом. В последующие три десятилетия канцлер университета Жан Жерсон посвятил серию трактатов проблеме магии, гадания, медицинской астрологии и аналогичным темам. Примерно в 1400 году магия вызвала немалое беспокойство в кругах богословов.[35] В то время, когда издавались все эти пункты и трактаты, королевский суд Франции видел много казней предполагаемых и настоящих магов, одним из которых был Жан де Бар.

В целом, по сравнению с событиями на Западе, в Кракове по-видимому, уделялось меньше внимания криминальной природе магии, и осуждение её изучения имело более скромную традицию в этом регионе. Позволю себе продемонстрировать три примера в поддержку моей гипотезы.

Первый – это молитвенник Владислава из королевской династии Ягайло, в котором содержится длинный список молитв Богу, Христу, Деве Марии и ангельским порядкам. Практически все молитвы включают формулу на магическом кристалле, с помощью которой могут быть раскрыты секреты материального мира, а также скрытые намерения подданных. Более того, текст содержит длинные отрывки заимствованные из двух магических текстов, часто осуждаемых на западе, «Ars notoria» и, в значительно большей степени, «Liber visionum» (Книга Видений) Иоанна Моринского, который даже был сожжен Парижскими властями.[36]

Молитвенник и признание Генриха Богемского довольно близки друг другу как по тематике, так и по времени. На самом деле, Ежи Зати подозревал – и я считаю, что справедливо – что сам Генрих был автором молитвенника. Король Владислав Варненчик, которого можно назвать владельцем молитвенника, был одним из трёх князей, рождению которых помог Генрих Богемский. Как бы ни были схожи эти два случая по своему содержанию, в истории молитвенника нет никаких признаков каких-либо попыток осудить кристалломантию и призвание ангелов. Более того, как показывает внутреннее свидетельство в тексте, молитвенник Владислава, по всей вероятности, мог использоваться при королевском дворе.

Второй – это серия примеров. Если мы просмотрим на частные библиотеки преподавателей Краковского университета, особенно кафедры астрологии, в конце пятнадцатого века, то найдем большое количество текстов, относящихся к различным областям магии. Тексты гаданий, вставленные между научными текстами в этих трактатах, встречаются довольно часто. Среди них большое количество описаний геомантических методов, которые предоставляют собой ряд сложных стратегий для получения ответов на различные практические вопросы, касающиеся будущего, и «Rotae Pitagore», «Сферы жизни и смерти», предлагающей нумерологические операции магии имён, чтобы установить, умрёт ли больной, или выздоровеет.[37]

Гораздо большее значение имеют талисманные методы, т. е. тексты, относящиеся к области магических изображений. Прежде всего, мы можем упомянуть «De imaibibus» («Изображения», или, скорее, «Талисманы») Сабита ибн Курры, который является одним из самых распространённых средневековых текстов о талисманах. В своём вступительном абзаце, довольно амбициозно, он ссылается на Аристотеля и утверждает, что «наука об изображениях» выше и более ценна, чем геометрия и философия.[38] В соответствии с этим утверждением, автор дает рекомендации относительно того, как магические изображения, или, скорее, статуэтки, должны быть подготовлены и использованы. Образы служат целям, довольно распространённым в жанре талисманной магии: отгонять скорпионов, разрушить город, найти пропавшие предметы, повлиять на короля и вызвать любовь или ненависть между двумя людьми.

Во-вторых, мы можем упомянуть краковскую копию великого магического трактата «Пикатрикс», который на самом деле является первой сохранившейся полной версией этого текста, и, более того, единственной иллюстрированной. Поразительная деталь, которая, кажется, указывает на то, что «Пикатрикс» был прочитан и воспринят всерьёз в интеллектуальных кругах Кракова, состоит в том, что зоологические фигуры Вавеля, королевского замка в Кракове, подробно описаны и названы в «Signa Hermetis» знаменитым математиком Симоном Стевином из Брюгге в шестнадцатом веке, вероятно, они были созданы под влиянием декантических фигур краковского «Пикатрикса», BJ 793.[39]

Но самая богатая коллекция талисманных текстов сохранилась в библиотеке Иоганна Вирдунга из Хассфурта (ок. 1463-1538)[40], немца, который окончил университет в Кракове, а затем вернулся в Гейдельберг в качестве придворного астролога – бывшего другом Иоганна Тритемия. Эти трактаты содержат в основном астрономические и астрологические произведения, а также герметические и магические тексты, зажатые между научными трактами.[41] Среди них мы находим копию «Liber runarum», редкого трактата по астральной магии, который поясняет, как написать имена духов загадочным руническим алфавитом на металлах и камнях, соотносимых с каждой планетой.[42] Кроме того, мы находим ряд работ по астрологическим изображениям, приписываемых Беленусу и Гермесу[43], трактат о заключении духов планет в кольцах с помощью жертвоприношений животных и символов, выгравированных на драгоценных камнях[44], а также заклинаний, адресованных духам.[45] По-видимому, эти магические тексты довольно органично вписались в научные библиотеки для студентов и преподавателей.[46]

Мой третий пример – короткий текст, сохранившийся в трактате, скопированном в 1488 году в Кракове студентом университета Эгидием из Коринтии, который, вероятно, был близким знакомым Вирдунга.[47] Книга Эгидия содержит широкий перечень астрономических чтений, и, вставляя между ними, Эгидий также скопировал ряд работ по магии образов. Он оставил нам список книг, который неизвестен из других источников, и весьма вероятно, что Эгидий сам его составил. Список начинается с интересной классификации оккультных искусств по четырём категориям, где выделяются категории гаданий, некромантии, магии и природы.[48] Этот список содержит особенно богатую коллекцию магических произведений, в том числе «Clavicula Salomonis» («Малый ключ Саломона»), «Liber Semphoras» («Книга Семфор», которая, как сообщает автор, полна неизвестных персонажей и чудесных операций), а также «Liber veneris» (Книга Венеры), «Liber quattuor annulorum Salomonis» (Книга четырёх колец Соломона), «Liber machometi de septem nominibus» (Книга Магомета о семи именах), «Liber instituis Raziel» (Книга знаний Разиэля), «Liber lunae» (Книга Луны), «Liber Almandel» (Книга Альманделя) и некоторые другие Герметические и Соломоновы работы.

Поразительное сходство этого списка книг и широко известной одиннадцатой главы «Speculum astronomiae», где автор предложил детальную классификацию новых талисманных текстов, недавно переведённых с арабского, поразительно.[49] Не только потому, что они принадлежат к одному и тому же жанру, но и потому, что список Эгидия следует – с некоторыми незначительными изменениями – порядку, в котором «Speculum» представляет названия магических книг. Сравнивая структуры и формулировку двух текстов, кажется очевидным, что краковский студент был знаком с «Speculum astronomiae». Однако Эгидий иногда приводит названия, которые не встречаются в его главном источнике («Пикатрикс», «Ключи Соломона» и «Liber Semphoras», являются такими примерами), и указывает содержание в случаях, когда «Speculum» даёт лишь название. Эти признаки говорят, что, помимо знания текста «Speculum», он, вероятно, также был знаком с некоторыми книгами, приписываемыми Соломону, Гермесу, Магомету и Тебиту, и, по всей вероятности, был знаком с содержанием «Пикатрикса».

Три группы – магические, некромантические и природные – на которые он разделяет тексты, в целом соответствуют трём отвратительным, мерзким и естественным категориям «Speculum». Некромантические и магические группы включают большинство текстов, отвергнутых «Speculum», но в природной категории есть важное различие. Оба источника называют природными два текста, первый из них – «Об изображениях» Тебита. Тем не менее, автор списка книг приводит вместо второго текста «Speculum» «Opus imaginum» Птолемея, знаменитое руководство по магии «Пикатрикс», как наиболее совершенное из всех книг. Что я хотел бы подчеркнуть, так это существенное отличие текста «Speculum» от Эгидия: классификация последнего не даёт ни малейшего намёка на осуждение книг, которые он перечисляет. Он признаёт, что большинство текстов являются магическими или некромантическими и содержат отсылки к демоническим силам, но в его строках нет никакого обличения.

Я думаю, что этот список книг указывает на особенность центральноевропейского протестантизма, а именно на относительную терпимость к текстам, посвящённым магии. Эту терпимость, которую я определённо не хочу преувеличивать, следует измерять западноевропейским стандартом. В то время как в Париже законы и теологические декларации, осуждающие различные формы и методы магии, издавались в позднем средневековье один за другим, в Центральной Европе, по-видимому, не было ни малейшего признака страха перед судебным преследованием, так что студенты и профессора университетов хранили магические предметы в их библиотеках.

В истории университетов Центральной Европы – Кракова, Праги, Пожони (сегодня: Братислава) и Буды – не было выпущено ни одного списка осуждаемых магических практик и книг, и в отсутствие источников мы не можем сказать, вызывали ли магические книги серьёзную обеспокоенность или нет. Хотя природная магия и магия изображений, а также гадания присутствовали на книжных полках краковских студентов и преподавателей, их ограниченный интерес не вызывал такого большого беспокойства, как в Париже. Похоже, что обстановка в центральноевропейских институтах была относительно более спокойной с точки зрения криминализации.[50]

Я бы даже рискнул  осторожностью предположить: в этом регионе практика магии и владение магическими книгами приводили к судебным разбирательствам только в тех случаях, когда присутствовал какой-то другой проблемный фактор. В случае с Генрихом Богемским этим фактором была его симпатия к учению гуситов, в то время как в случае с Николо-палачом им было, вероятно, его маргинальное положение.

За этой относительной терпимостью университетов Центральной Европы, в частности Краковского университета, стоит несколько факторов. Эти университеты были значительно моложе западных, и у них не было времени для того, чтобы открыто осуждать учения профессоров. Кроме того, как отметил Дэвид Пингри, копии магических текстов «нашли внимательную аудиторию в Центральной Европе только после (…) 1400 года».[51] Весь процесс применения и осуждения магических текстов, кажется, несколько запоздалым. Вопросы, вероятно, решались другими, менее официальными способами, что было связано с тем, что эти учреждения были не только относительно молодыми, но и достаточно небольшими: число профессоров и студентов, работающих там, было значительно меньше, чем в Париже. Наконец, хотя у нас есть достаточно доказательств в пользу того, что некоторые преподаватели интересовались магией, нет никаких признаков того, что их интересы достигли уровня, вызывающего беспокойство властей. Молчаливое чтение профессоров было меньшей угрозой, чем публичная политическая деятельность, например, Жана де Бара.

Я не утверждаю, что Центральная Европа была особенной магической территорией по сравнению с Западом. Я также не предполагаю, что можно доверять Иоганну Манлию, который в конце XVI века утверждал, что магия публично демонстрировалась в Кракове столетием ранее.[52] Интерес к различным формам магии не составлял единого или связного движения ни внутри, ни за пределами университетской жизни. Однако если мы возьмём сохранившиеся рукописи в качестве отправных точек и нарисуем карту Европы, на которой будут отмечены источники по магии, то увидим, что Краков, с его сохранившимися коллекциями, заслуживает особого внимания. Из исходного материала ясно видно, что авторы, писцы и коллекционеры магических произведений не стремились сохранять свою анонимность, и авторам классификаций магии, таким как Эгидий из Коринтии, не приходилось опасаться последствий спора о пользе некоторых её видов. Следовательно, эти авторы, писцы и коллекционеры могут быть идентифицированы как представители относительно респектабельного социального слоя.

© Бенедек Ланг
© Benedek ng
Будапештский технологический и экономический университет, факультет философии и истории науки, профессор, заведующий кафедрой философии и истории науки.

Перевод: Анастасия,
28.02.2019г.

[1] О Чекко д’Асколи см. Thorndike, Lynn: A History of Magic and Experimental Science. New York: Macmillan 1923-1958, vol. 2, 948-968; Caroti, Stephano: L’astrologia in Italia. Rome 1983, 206-208; Weill-Parot, Nicolas: Les «images astrologiques» au Moyen Âge et à la Renaissance: Speculations intellectuelles et pratiques magiques (XIIe-XVe siècle). Paris: Honoré Champion 2002, 398-406.

[2] Thorndike, Lynn, ed.: The Sphere of Sacrobosco and its Commentators. Chicago: Chicago University Press 1949.

[3] Для обсуждения причин см. исследования Thorndike и Weill-Parot.

[4] Письмо королевы Анны см. Zathey, Jerzy: Per la storia dell’ambiente magico-astrologia. In: Szczucki, Lech, ed.: Magia, astrologia e religione nel Rinascimento: convegno polacco-italiano, Varsavia, 25-27 settembre 1972. Wrocław: Zakład Narodowy Imienia Ossolińskich 1974, 104-105; изображение письма см. там же, рис. 3-4. амое последнее и наиболее подробное описание случая дано Zaremska, Hanna: Niegodne rzemiosło: Kat w społeczeństwie Polski 14-16 w. [Undignified Craft: Hangmen in Polish Society from the Fourteenth to the Sixteenth Century]. Warsaw: PWN 1986, 102-103.

[5] Случаи Генриха Богемского, Уильяма Бига и Жана де Бара, уже были мной описаны, см.: Láng, Benedek: Angels around the Crystal: the Prayer Book of King Wladislas and the Treasure Hunts of Henry the Czech. In: Aries: Journal for the Study of Western Esotericism, 2005. Причина повторения уже опубликованных параграфов состоит в том, что я использую эти случаи в настоящем исследовании для иллюстрации другого аргумента, как части другой истории. О Генрихе и судебном процессе над ним, см. Zathey: Per la storia, especially 105-106; Birkenmajer, Aleksander: Sprawa Magistra Henryka Czecha [The Case of Master Henry the Bohemian]. Collectanea Theologica 17 (1936) 207-224; idem: Henryk le Bohemien. In: idem: Études d’histoire des sciences en Pologne. Wrocław: Zakład Narodowy Imienia Ossolińskich 1972, 497-498. Реконструкция процесса и критика этой версии см.: Consilia Stanislai de Scarbimiria contra astrologum Henricum Bohemum, based on BJ 2014 f. 120r-129v (ca. 1432) and BJ 2513 f. 261r-269v (1435), see Wielgus, Stanisław. Consilia de Stanislas de Scarbimiria contre l’astrologue Henri Bohemus. In: Studia Mediewistyczne 25 (1988) 145-172.

[6] Długosz, Johannes: Annales seu cronicae incliti Regni Poloniae. In: Opera Omnia, vol. 13. Krakow 1877, 349-350.

[7] Chmielkowska, Bożena: Stanislas de Skarbimierz – Le premier recteur de l’Université de Cracovie après le renouveaux de celle-ci. In: Mediaevalia Philosophica Polonorum 24 (1979) 73-112.

[8] BJ 192 f. 104r-106r; BJ 193 f. 118v-121v.

[9] Wielgus: Consilia, 147; Birkenmajer: Sprawa Magistra Henryka Czecha.

[10] «Quidam astrologus, vehementer de haeresi suspectus, generaliter omnem haeresim abiuravit; qui tamen, post abiurationem in iudicio in debita forma factam, maleficis invocantibus daemonia pro inveniendis thesauris in terra defossis per astra ad eosdem inveniendos indicavit, custodemque socii, sperans se fieri lucri participem, se fecit, bisque maleficiis illorum, qui daemonia invocabant, ut occultos thesauros invenirent, interfuit.» BJ 2014 f. 120r, Wielgus: Consilia, 153.

[11] «Quartus articulus, quod post promulgacionem sentencie episcopi et inquisitoris libros hereticos et magicos non manifestasti nec restituisti» BJ 2513 f. 272r-278r, Birkenmajer: Sprawa Magistra Henryka Czecha, 221. «… librosque tam continentes haereses, quam artes magicas aut alias divinaciones vel invocaciones demonum» BJ 2513 f. 261r, Birkenmajer: Sprawa Magistra Henryka Czecha, 210; BJ 2014 f. 120r, Wielgus: Consilia, 154. «… necnon variae et multiplices daemonum invocationes, coniurationes, interrogationes et consultationes pro thesauris et aliis occultis inveniendis et diversi errores divinationum, astrologorum et sortilegorum» BJ 2014 f. 125r, Wielgus: Consilia, 163.

[12] «… nonnullos cartas et libellos cuiusdam Mathie nigromantici clam in quodam hospicio receptos» BJ 2513 f. 261r, Birkenmajer: Sprawa Magistra Henryka Czecha, 210; BJ 2014 f. 120r, Wielgus: Consilia, 154.

[13] «Nam ex confessione tua habetur, quod presens fuisti, cum in Kazimiria quidam negromanticus Stanislaus sedente quodam iuvene et inspiciente cristallum demones invocabat et coniurabat et responsa eorum inquirebat pro thesauris occultis in terra defossis inveniendis. Et postea in nocte ultra Zwierzyniec presens fuisti dum nigromantici similiter per nigromanciam demones adiurabant, invocabant et coniurabant, pro eidem thesauris inveniendis, et vidisti bene iuvenem sedentem et in cristallum inspicientem sed tunc invocaciones nigromanticorum non adiuvisti, quia in alia parte stetisti custodiendo, ne aliqui de villa venientes impedirent fodientes thesauros in terra quorum tu partem habere voluisti, prout habetur ex tua confessione. Scivisti eciam in libellis dicti nigromantici contineri adiuraciones, per quas demon esset compellendus ad ostendendum thesauros absconditos, prout habetur ex tua recognicione» BJ 2014 f 138, quoted in Zathey: Per la storia, 105.

[14] Eymeric, Nicolaus: Directorium inquisitorum. Rome: F. Peńa 1587, 338, цит. и перев. по Bailey, Michael D.: From Sorcery to Witchcraft: Clerical Conceptions of Magic in the Later Middle Ages. In: Speculum 76 (2001) 960-990; цитату см. по 973.

[15] Об этом случае см. Raine, James: Divination in the Fifteenth Century by the Aid of a Magical Crystal. In: The Archaeological Journal 13 (1856): 372-374.

[16] Текст признания Уильяма Бига см. там же, 373-374: «Et dicit interogatus quod cencies, a tempore quo ipse primo pervenit ad villam de Wombewell, ad reducendum bona furtive, artem que sequitur occupavit, viz. primo juvenem quemdam annorum etatis citra xij usitavit statuere super scabellum coram ipso Willelmo, et in manu pueri sive juvenis hujusmodi posuit, ut dicit, unum lapidem cristallum, ipsum cogendo dicere Pater Noster, Ave et Credo…»

[17] «Et tunc, ut dicit, fecit juvenem hujusmodi prospicere in lapidem, et petiit ab eo quid viderit, … juvenis hujusmodi vidit in lapide praedicto bona subtracta et quandoque subtractores bonorum in eodem lapide, et quandoque unum angelum, et quandoque duos angelos, et nunquam ultra, etc.», там же.

[18] «Et dicit quod premissam artem didicit a quodam Arthuro Mitton a Leycistre, circiter annos tres ultra elapsos, sed habuit libros suos apud Greynwiche cito post mortem ducis quondam Gloucestre in camera ejusdem apud Greynwich, et dicit quod credit firmiter angelos predictos cicius apparuisse per lecturam suam super libros predictos», там же, 374.

[19] Из весьма обширной литературы по этому вопросу, я просто указу несколько важных источников: Veenstra, Jan R.: The Confession of Master Jehan de Bar. In: idem, Magic and Divination in Burgundy and France: Text and Context of Laurens Pignons’s Contre les devineurs (1411). Leiden: Brill 1998, 343-355; Boudet, Jean-Patrice: Les Condamnations de la magie à Paris en 1398. In: Revue Mabillon, Nouvelle Série 12 (2001) 121-157.

[20] «J’ay conjuré ou consacré une pierre de cristal pour y enclore un dyable que je cuidoye estre bon angel. Et disoit un petit enfent qu’il veoit une figure d’evesque qui signoit les choses que je vouloye consacrer», Veenstra: The Confession of Master Jehan de Bar, 352.

[21] «J’ay usé de vestements conjurés tandis que on chantoit messe, et fait user prestres en invocant dyables. Et estoient plusieurs figures et caracteres et estranges paroles, la estoient avec ce bonnes paroles des euvangiles, de sains et sainctes et leurs ymages… et mesprisement des sains noms de Dieu et des sains et sainctes…», там же.

[22] Там же, 354. «En mes livres sont plusieurs erreurs contre nostre foy, comme dire que aucuns dyables soient bons et benign, aucuns tous puissans et tout saichant, aucuns n’en enfer, n’en paradis, et que bons angelz ont revelé teles sciences et que les sains prophetes et autres ont fait les miracles et dit leurs prophecies par telz arts».

[23] Raine: Divination in the Fifteenth Century, 372.

[24] Boudet, Les Condamnations de la magie, 14.

[25] Текст см. Denifle, Henricus and Chatelain, Aemilio, eds.: Chartularium Universitatis Parisiensis, vol. 4. Paris: Culture et Civilisation 1897, 32-35. For a new, critical edition, see Boudet: Les Condamnations de la magie, 27-31.

[26] Эту параллель обнаружили Жан Веенстр и Жан-Патрис Буде одновременно.

[27] Gerson, Jean: De arroribus circa artem magicam. In: Palémon Glorieux, ed., Jean Gerson, Oeuvres complètes, vol. 10, Paris: Desclée 1973, 77-90.

[28] Paris, BNF, 22552 f. 313r-315v.

[29] Дискуссию по этому вопросу см. Veenstra: The Confession of Master Jehan de Bar, 350, and Boudet: Les Condamnations de la magie.

[30] Birkenmajer: Sprawa Magistra Henryka Czecha, 221, и Wielgus: Consilia, 147.

[31] Kowalczyk, Maria: Przyczynki do biografii Henryka Czecha i Marcina Króla z Zurawicy [Appendices to the biography of Henry the Bohemian and Marcin Król of Żurawica]. In: Biuletyn Biblioteki Jagiellonskiej 21 (1971) 87-91. Przybyszewski, B. ed.: Cracovia artificium, vol. 1. Wroclaw: Ossolineum 1985, 91-92; idem, ed.: Cracovia artificium, supplementa 2. Wroclaw: Ossolineum, 1988, 119, 120 and 127.

[32] BJ 778 f. IIIv. См. также Kowalczyk: Przyczynki do biografii Henryka Czecha, 88.

[33] Auvergne, William of: De legibus 25. In: idem: Opera Omnia. Paris: Andraeas Pralard 1674, repr. Frankfurt am Main 1963, 78aF.

[34] Denifle and Chatelain: Chartularium Universitatis Parisiensis, vol. 1, 543.

[35] В немецких землях можно вспомнить Йоханнеса де Франкофордию, Николая Явора и Генриха де Горкума, которые посвятили теоретические работы вопросам о народных суевериях бесах и магических практиках. Bonney, Françoise: Autour de Jean Gerson, Opinions de théologiens sur les superstitions et la sorcellerie au début de XVe siècle. In: Le Moyen Age 77 (1971) 85-98.

[36] Láng: Angels around the Crystal.

[37] О «Сфере жизни и смерти» см.: Wickersheimer, E. Figures médico-astrologiques des IXe, Xe, XIe siècles. In: Janus 19 (1914) 1-21; и Sigerist, H.: The ‘Sphere of Life and Death’ in Early Mediaeval Manuscripts. In: Bulletin of the History of Medicine 11 (1942) 292-303. О нём  рукописях краковского происхождения: BJ 793 f. 86r; Dresd. N. 100, f. 203v; BJ 550 f. 69v-70v. Michaelis de Kefira из Кракова скопировал «Сферы Пифагора» в заключительной части своего астрологического сборника, содержащего работы Алкабиция, Альбумасара, Аль-Кинди и некоторых краковских профессоров, а также три тракта хиромантии: CLM 125 f. 310R.

[38] «… pretiosior geometria et altior philosophia est imaginum scientia» Отредактированную версию текста см. Carmody, Francis J.: The Astronomical Works of Thabit ben Qurra. Berkeley: University of California Press 1960, 180-194; приведённое выше утверждение см. 180.

[39] Mossakowski, Stanislaw. La non piú esistente decorazione astrologica del castello reale di Cracovia. In: Szczucki, ed.: Magia, astrologia e religione, 90-98.

[40] О Вирдунге: Bauch, Gustav: Deutsche Scholaren in Krakau der Zeit der Renaissance: 1460-1520. Breslau: M. & H. Marcus 1901, 33-34; Birkenmajer, Alexander: Formula. In: Isis 19 (1933) 364-378. Thorndike, Lynn: Faust and Johann Virdung of Hassfurt. In: Isis 26 (1937) 321, idem, Another Virdung Manuscript. In: Isis 34 (1942-1943) 291-293, idem, Johann Virdung of Hassfurt Again. Isis 25 (1936) 363-371, idem, Johann Virdung of Hassfurt: Dates of Birth and Death. In: Isis 37 (1947) 74.

[41] Vatican, Pal. lat. 1369, 1375, 1385, 1391, 1396, 1439. For a description of the manuscripts, see Schuba, Ludwig: Die Quadriviums-Handschriften der Codices Palatini Latini in der Vatikanischen Bibliothek. Wiesbaden: Reichert 1992; Włodek, Zofia: Polonica w Średniowiecznych Rękopisach Bibliotek Niemieckich: Aschaffenburg, Augsburg, Bamberg, Eichstätt, Harburg, Moguncja, Norymberga [Polonica in the Medieval Manuscripts of German Libraries]. Wrocław: Zakład Narodowy Imenia Ossolińskich 1974, 83-105.

[42] Латинский текст «Liber runarum» и предисловие Паоло Луцентини находятся в том же месте и в других изданиях: Гермес Трисмегист: Astrologica et divinatoria. Тюрнхаут: Brepols 2001, 401-450. Первое исследование магических рун, встречающихся в герметическом контексте: Burnett, Charles: Scandinavian Runes in a Latin Magical Treatise. Postscript by M. Stoklund. In: Speculum 58 (1983) 419-429.

[43] Vatican, Pal lat. 1375: «De imaginibus sive anulis septem planetarum» of Hermes – f. 270r, и «De imaginibus septem planetarum» of Belenus – f. 270r-v.

[44] Pal. lat. 1375 f. 269v-270r «Incipit liber de spiritibus inclusis». См. также Thorndike: Johann Virdung of Hassfurt Again, especially 365

[45] Pal. lat. 1375 f. 272r.

[46] В библиотеках Краковского магистрата сохранились не только магические тексты, посвященные изображениям и гаданиям, но даже краткие версии «Ars notoria», которые указывают, что категория ритуальной магии также была представлена, хотя и в гораздо меньшей степени, чем две предыдущие.

[47] О трактате: MS Dresden SLB N. 100, Markowski, Mieczysław: Krakowskie dzieła astronomiczne w rękopiśmiennych zbiorach Saskiej biblioteki Krajowej w Dreźnie [Krakow Astronomical Works in the Manuscript Holdings of the Saxon Library in Dresden]. In: Studia Mediewistyczne 22 (1983) 19-28.

[48] «Arcium exceptivarum et ocultarum quedam dicuntur communi nomine divinacionis, quedam nigromantice, quedam magice, quedam naturales». MS Dresden SLB N. 100, f. 173v.

[49] О «Speculum astronomiae», см. Zambelli, Paola: The Speculum Astronomiae and Its Enigma: Astrology, Theology, and Science in Albertus Magnus and His Contemporaries. Dordrecht, Boston and London: Kluwer Academic Press 1992.

[50] Я нашёл только одну заметку в краковском «Acta rectoralia» 1517-18, говорящую, что хиромантия является запрещённым искусством, и это, возможно, поможет объяснить странный факт, который я не мог объяснить каким-либо другим способом: в рукописи из Кракова, BJ 551, краткий латинский текст о хиромантии и изображение человеческой руки полностью вычеркнуто, в то время как на предыдущих листах мы находим различные магические рецепты на латинском и немецком языках, среди которых текст, принадлежащий традиции «Ars notoria» содержащий явные призывы к духам. Как ни парадоксально, ни одна из этих форм магии не вызвала гнева читателя; он выделил только хиромантию, гадание по знакам и линиям ладони, достойной уничтожения. См. W. Wisłocki, ed., Acta rectoralia Almae Universitatis studii Cracoviensis. Krakow 1893-1897, 1. vol. 2445.

[51] Pingree, David: The Diffusion of Arabic Magical Texts in Western Europe. In: B. Amoretti, Scarcia, ed.: La diffusione delle scienze Islamiche nel Medio Evo Europeo. Rome: Accademia Nazionale dei Lincei 1987, 57-102, especially p. 79.

[52] Manlius, Johannes: Locorum communium collectanea. Basel: Johannes Oporius 1568, 43.