Дата: 03-06.05.2015г.
Место: д. Овсяники, Тёмкинский р-н Смоленской обл.

Данный объект интересен тем, что это своеобразное «кладбище» полностью состоит из вторичных захоронений.

Первое захоронение произведено в 2001г., затем (судя по установленным табличкам) в 2002, 2004, 2006, 2009, 2010, 2012гг. Все захоронения групповые, в братских могилах (все фото увеличиваются по клику).

Захоранивают на Поле Памяти останки погибших в 1941-43гг во время боёв в этом районе. Бои велись здесь очень активно, позиции неоднократно переходили от одной стороны к другой и наоборот. Обе армии несли существенные потери.

Отогнав немцев от Москвы, закрепившись, в том числе, и на территории современного Тёмкинского района, Красная Армия погрязла в оборонительных позиционных боях. Так как защищаться, «держать позиции» командование уже научилось, а грамотно планировать масштабную атаку, прорывать оборону противника, прикрывать тылы и слабые места, ещё нет. Немцы на тот период имели хороший опыт в атаке, при наступлении противника грамотно отрезали пехоту от танков и уничтожали. Занимали удобные позиции на высотах (коих в районе предостаточно). Были гораздо лучше укомплектованы оборудованием, снаряжением, боеприпасами.

Яркий пример – судьба 33й Армии под руководством генерала Ефремова. Армия прорвала фронт в сторону Вязьмы но тут же попала в «котёл» в немецком тылу. Ефремов (командующий 33й) неоднократно сообщал Жукову о катастрофическом положении войск, просил разрешения пробиваться назад, к своим, пока есть силы. Жуков «пошёл на принцип» и ответил отказом, требовал взятия Вязьмы. Нужен был прорыв, подвиг, доклад о блестящем успехе, стезя Кутузова никак не подходила, «только вперёд!». Когда положение стало абсолютно катастрофическим, Ефремов «через голову» Жукова обратился к Сталину. Говорят, что Сталин выслал за ним самолёт, намереваясь эвакуировать командующего, оставив остатки армии в «котле». Ефремов отправил на этом самолёте знамя 33й Армии, а сам остался с бойцами. Позже, проигнорировав все распоряжения, пошёл на прорыв. Будучи ранен, под угрозой плена, он покончил с собой.

Ефремов попал в руки врага уже мёртвым и удостоился с его стороны похорон, соответствующих его званию и поступку. Тело положили в гроб, выстроили пленных советских солдат, напротив них – немецких. Пронесли между строями, отдав честь. Немецкий офицер произнёс речь о том, что к такому подвигу должен стремиться каждый солдат. Был дан воинский салют. В первые послевоенные годы, во время разрухи в стране, недостатка ресурсов, Ефремову, по указанию Сталина, в Вязьме был поставлен памятник. Если вспомнить, что Сталин же запретил празднование Дня Победы (праздник этот, с торжествами, в привычной нам форме, появился только при Брежневе), такое отношение к памяти Ефремова весьма показательно. Тогда же было произведено перезахоронение его останков. При эксгумации тела из захоронения, сделанного немцами, золотые часы, которые он носил на запястье, были по-прежнему на нём. Своим поступком Ефремов обеспечил не только себе звание героя, но и своим солдатам почёт и уважение на все последующие годы.

Контрастным примером действия в схожих условиях является решение командира 2й Ударной Армии Власова. Он предпочёл сдаться в плен, заклеймив и себя и своих солдат как предателей. Слово «власовец» стало ругательным, не смотря на то, что большинство людей воевали честно, пали с оружием в руках, выполнив свой воинский долг до конца. Некоторые прорвались к своим. Мясной Бор (где вела бой 2я Ударная) является одним из самых известных мест в наше время, бои под Тёмкино были не легче. У солдат существовала поговорка на счёт этого района «Кто на Воре не бывал, тот горя не видал». Вода реки не образно, но реально окрашивалась в цвет крови, трупы плыли по реке, лежали на склонах. Собирать и хоронить всех не хватало времени и сил.

Захоронениями занимались специальные похоронные команды, но они не всегда успевали за фронтом, иногда перемещавшимся весьма стремительно, к тому же были малочисленны. Часть тел убирали после того, как отошёл фронт оставшиеся местные жители: инвалиды, старики, женщины и дети, чтобы можно было распахать поля весной. За уборку 5 бойцов ставился один трудодень (тогда система учёта работы в колхозе была «палочной»). Каски и затворы от винтовок сдавались. За советскую каску давали 5 копеек, за немецкую – 3 (хотя стали в ней было больше и качество лучше), в условиях полной послевоенной разрухи это было весьма существенно. Оставленные блиндажи также помогали местным выжить – искали еду, консервы, одежду, части обмундирования.

Трупы складывали вилами на подводы. Различия между своими и чужими не делали, да и опознать тела было уже практически невозможно, разве что по обмундированию. Сваливали в ямы или воронки всех вместе. В овраги с поля (среди копателей именуемые сбросами) сносили и невостребованный металл, части обмундирования, противогазы, собранные с полей, то, что не годилось в хозяйстве. В лесах трупы остались лежать под тонким слоем дёрна, либо заваленные в воронках и окопах, до наших дней. Местные жители рассказывают: «Едешь на подводе через лес, смотришь, гимнастёрка, вроде, наша. Закинешь на подводу, похоронишь. А немцев не брали».

Есть у местных и легенда, сюжет которой, впрочем, не нов. Он встречается в разных местностях и относится к разным эпохам и событиям. «Вышли бабы на сенокос. Одна из них увидела мужичка в гимнастёрке, сидящего в воронке. Подошла. Как тронула, он и рассыпался. Со словами «совсем мужиков-то нет, хоть такой сгодится» взяла череп и стала с ним танцевать. Через несколько дней её нашли мёртвой».

У копателей тоже хватает легенд. Они достаточно типичны: обычно это то, что принято называть «хрономиражами» или схожие явления, но уже с контактом между временем. Часто к кострам поисковиков выходят бойцы, спрашивают воды или махорки, указывают путь, не редко, место, где копать. Можно было бы счесть это зарождающимся фольклором, если бы не перемены и та живость, с которой повествуют об этом люди, которым «сам чёрт не брат». Самой приходилось сталкиваться с такими «миражами» (весной их особенно много). Даже учитывая весьма специфические навыки и опыт, всё выглядит очень реально, по крайней мере, в первый момент. Потом происходит чисто технический процесс сопряжения пространств и информации и ошибиться уже сложно, а иногда очень хочется ошибиться…

Приведу 2 случая, не из собственной практики, ценных тем, что наблюдали их люди, никак не настроенные на какое-либо общение с потусторонними силами (во свяком случае сознательно). Первый пришлось слышать лично, от человека, не склонного к каким-либо мистификациям, да и вообще не часто задающегося подобным вопросом, хоть и не совсем уж чуждого. В общем, простого военного парня, лет 35-40ка (пересказ примерный):

«Стояли на месте боёв. Выпивали (0,7 водки на 5 здоровых мужиков). Утром (рассвет, туман) вышел из палатки по нужде. Стояли на возвышенности. Вижу из тумана выходит человек. Обмундирование ОРККА, шинель. «Трёхлинейку» перевернул, штыком в землю втыкает, опирается (сильно хромает) и пытается на горку подняться. Я мужиков будить – все спят, как убитые. Вернулся – он голову поднял, посмотрел на меня и исчез (как именно исчез, не помнит, но не «растаял»). А утром того же дня мы бойца подняли. Шинель, «трёха» при нём… штык погнут и нога (кость) в двух местах перебита». Штык до сих пор хранит.

Второй был услышан через посредника, мог претерпеть трансформации в процессе передачи, но он весьма типичен, потому приведу его в качестве примера, рискующего стать хрестоматийным:

«Работали на Вахте (Вахта Памяти). Девчонка молодая с нами была, да их там несколько было. Сидит копает. Ну и мы своё копаем. Сознание потеряла (позже заметили, позвать пришли), трясём – испуганная… Рассказывает: сидит копает. Подходит местный (много там любопытных – деревня рядом, мы привыкли), в ватничке. Начинает указывать:
- Ты, — говорит, — там покопай.
Копает – сразу кости под дёрном – боец незахороненный.
- Это, — говорит, — Петька лежит.
- Ну и ещё, — говорит,-  там копни.
Копает – и там кости под дёрном почти.
- Это, — говорит, — Сашка.
-А ещё, — говорит, — не забудь вооот под той берёзой копнуть, там я лежу.
На этом моменте девушка и потеряла сознание. Подняли трёх бойцов. Личности не установили»

Останки собирают по лесам до сих пор. Если установить личность, найти родственников, не удаётся, или родственники отказываются забирать останки для перезахоронения, их захоранивают в братских могилах у мемориалов или на подобных Полях Памяти.

 

Но не все перезахороненные, в том числе и на этом Поле Памяти, останки изначально принадлежали неизвестным. Факт смерти был установлен ещё в то время. При первичном захоронении практически все погибшие были учтены и известны, а полковые писари вносили их в списки потерь с указанием места захоронения. Имена теряются потом, проходя через сито отчётности (как того времени, так и современной). Вот уж что незыблемо в нашем обществе, что при царе-батюшке, что при советах, что в наступившем нынче светлом будущем – это именно она, Госпожа Отчетность и Её Величество Показуха.

В военное время периодически случалось так, что подразделение на каком-то небольшом участке несло большие потери. Указание реального количества таких потерь в одном бою грозило получением взысканий (иногда и с занесением свинца в личное тело назначенного виноватым) командным составом. В связи с этим данные о потерях раскидывались по времени. Например, вместо того чтобы отчитаться о потере 1000 человек в один день и указать реальную дату смерти, отчитывались о сотне-двух в день, меняя эти даты. Место захоронения также писалось приблизительно и могло изменяться в зависимости от того, где подразделение вело бой в выбранный для отчёта день, и как двигался в этом месте фронт. Кроме того, даже захоронения, о которых были даны наверх реальные сведения, были разрозненны. После боя убитых не сносили в какое-то одно место, а захоранивали небольшими группами в воронках или траншеях (копать отдельные могилы было некогда). Эти санитарные погребения были необходимы и более чем оправданы (что бы началось на позициях, когда там буквально гниёт сотня-тысяча человек). В архивных документах может значиться «погиб в районе д. N, захоронен в стольки-то метрах/километрах от деревни в таком-то направлении в братской могиле», на деле это может быть площадь в несколько квадратных километров.

Это существенно затрудняет идентификацию останков, но всё равно не делает их безымянными или остающимися без погребения.

Реально непогребёнными считаются останки тех, кто с момента гибели так и не был по каким-то причинам захоронен, либо не был опознан, либо смерть его не была подтверждена 2-3 бойцами: могло изуродовать взрывом, завалить землёй при взрыве, в окопе, отбросить, в итоге тело не было обнаружено. На Воре очень много было попросту утонувших при форсировании водной преграды. На таких погибших не приходили похоронки, а семьи не получали пособий. В документах до сих пор значится «пропал без вести».

Таких пропавших до сих пор огромное количество, не смотря на достаточно активную работу различных поисковых организаций, Вахт Памяти, а также отдельных энтузиастов. На организацию масштабных поисковых акций деньги государственными и муниципальными структурами выделяются не часто, финансируются они, в основном, за счёт средств частных спонсоров и самих поисковиков. Реальные меры для установления личности, факта смерти и захоронения тех, кто погиб более 70и лет назад и до сих пор остаётся без погребения, не предпринимаются, а то, что предпринимается – это даже не полумеры, а лишь отдельные проблески и тоже, в основном, силами энтузиастов. Немного меняется ситуация при ежегодной подготовке к очередному празднованию Дня Победы, но тоже не столько для того, чтобы что-то реально сделать, вернуть имена, установить личности, сколько для того, чтобы красиво отчитаться – подняли столько-то, перезахоронили столько-то, мероприятие и установка монумента обошлись столько-то. И все рукоплещут – «какие молодцы!» и вроде как и сами уже приобщились к хорошему делу. Главное за фасад не заглядывать и жить спокойно, с осознанием собственной «хорошести» и «правильности». После проведения праздничных мероприятий и торжественных отчётов всё снова затихает, Поля Памяти зарастают бурьяном, подходит время других праздников и других маскарадных костюмов (да, я считаю идиотизмом продавать на заправках пилотки РККА и одевать детей и пышногрудых красавиц в форму, в которой люди умирали).

Недостаточность государственного финансирования и неверное целеполагание отнюдь не является основной проблемой. Проблемы создаёт организация, а точнее привычный шаблон, по которому у нас ведётся практически любая деятельность (хоть на государственном, хоть на частном уровне). Кем бы не выделялись деньги поисковым отрядам, за их освоение тоже надо отчитаться. Отчитываются такие отряды и Вахты Памяти по количеству бедренных костей. Не все группы столь чистоплотны в плане совести, чтобы заниматься реальной работой на месте, поднимая останки незахороненных и реально неидентифицированных бойцов, до сих пор числящихся пропавшими. Некоторые в угоду отчёту, идут по пути, так сказать, наименьшего сопротивления. Поднимают архивные документы с указанием мест санитарных захоронений и изымают из них останки, выдавая их за непогребённых, неучтённых в военный период, бойцов. Те, на которых сохранились т.н. «медальоны смертников» идентифицируются, остальные перезахораниваются как неизвестные.

Впрочем, медальонов находят не много, да и те, либо с пустыми, незаполненными вложениями, либо с иным содержимым (например, нитки с иголками). Существовало среди солдат такое поверье, что, заполняя данные в медальоне, человек приговаривает себя к смерти. Командный состав в большинстве своём заполнение вложенных листов не контролировал. Не редко похоронные команды просто изымали медальоны полностью, для внесения данных в списки потерь, с целью экономии времени (полагалось развинчивать каждый и доставать оттуда лишь один экземпляр вложенной карточки с данными, второй оставляя в медальоне при покойном). Это не небрежность, а взваленный на малочисленные группы объём работы. Успеть собрать оружие, обмундирование (с умерших экипировали живых, есть инструкции о том, как снимать одежду, обувь с окоченевшего трупа), не все трупы сохраняли свою целостность (половина здесь, половина там, между этим внутренности – нормальное явление), а надо было ещё и успевать за фронтом. В ноябре 1942г. вышел приказ НКО СССР «О снятии медальонов со снабжения», теперь все данные были в Книжке красноармейца, потому командование не видело смысла в их дублировании. Но эти книжки, как правило, находились не при самих бойцах, а у руководства (чтобы не достались случайно противнику). Даже если документ оставался при бойце, сохраниться в течение длительного времени он практически не может. Возможно установление личности по номерным наградам, но похоронные команды их с убитых снимали, потому во вскрытых в наше время санитарных захоронениях так мало шансов понять, кто же конкретно там погребён. Больше этот шанс в случае, если боец действительно не был захоронен и обмундирование, личные вещи, награды, остались при нём. Среди нечистоплотных (в плане совести) бригад читается удачей в дополнение к санитарным захоронениям поднять останки нескольких действительно не захороненных тогда и не опознанных бойцов. Если получится ещё и идентифицировать кого-то из них, то есть, действительно выполнить работу, которая была запланирована – можно считать, что сезон полностью состоялся и средства освоены чисто. Неидентифицированные просто прибавляются к поднятым из санитарных захоронений, увеличивая красивую цифру на монументе ещё на один пунктик и полностью теряются для тех, кто действительно ищет.

Таким образом, захороненные в общих могилах, в военное время, имевшие имена, становятся безымянными при перезахоронении. В групповом санитарном захоронении, где с бойца снималось практически всё, разобрать, кто есть кто, действительно, не возможно. Кроме прочего, подача информации об этих перезахоронениях не как о перемещении останков из санитарного погребения, но под видом обнаружения незахороненных, неизвестных, в дальнейшем существенно затрудняет родственникам (которые ищут не только на сайтах и не только в День Победы под общее настроение) поиск реального места их нахождения, шансы найти которое и так минимальны.

Тем не менее, в поиске незахороненных, бригады, отряды и отдельные поисковики (везде существует «человеческий фактор») очень даже заинтересованы. В отличие от тех, кто лежит в санитарных захоронениях, у таких бойцов при себе находятся личные вещи, награды и др. Этот «хабар», а не эфемерная «память» во многом является целью. Всё с той же позиции «хабара», интереснее поднять не красноармейца, а немецкого солдата. Находящиеся при нём вещи в гораздо большей цене, нежели то, что могло быть с собой у нашего соотечественника, да и укомплектованы немцы в разы лучше. До недавнего времени немецкое посольство ещё и выкупало жетоны. Выкуп прекратился, когда наши предприимчивые сограждане начали охотиться за этими жетонами на территориях немецких кладбищ (немецкие захоронения времён войны на территории России и бывшего Союза, внесённые в картотеки, где имена солдат установлены и известны родственникам).

Увы, не редки случаи, когда, наткнувшись на останки немца, группа бросает начатые уже раскопки красноармейцев, или оставляет на месте этих раскопок патриотично настроенных подростков и идейных членов отряда, «старшие» же отправляются с похвальным энтузиазмом и рвением откапывать бывшего врага, быстро изменив цель экспедиции с «патриотической» – поднять наших бойцов – на коммерческую (так как, к примеру, пряжка ремня бойца Вермахта по-прежнему в немалой цене). Сейчас я не говорю о том, что человек, будь он враг или не враг должен быть оставлен без погребения по каким-либо моральным причинам или предубеждениям. Что было, то было, за Чертой врагов и друзей нет, есть просто люди. Пример этот привожу лишь как показательный. Очень часто можно слышать от «особо идейных» копателей о том, какое дело они делают, ради чего этим занимаются. Все остальные, мол, из корысти, а я-то вот тут… Но сколько бы из них осталось реально заниматься поднятием останков, если бы по какому-то произволу, чудом, в один момент исчезло бы из земли это «эхо войны» в виде того самого «хабара»? Не думаю, что много… увы. И все-таки радует, что остались бы. По крайней мере, таких людей (в основном, одиночек, но попадаются и группы и организации) мне доводилось встречать, и это не может не радовать. Кстати, они обычно как раз отличаются тем, что не трубят на каждом углу о том, какие они хорошие и какое дело делают и не кидаются к каждому туристу расспрашивать «Ты с какого района?» «Из какой организации, кто командир?», а просто делают свою работу, то, что считают необходимым и нужным. Не для отчёта, а по совести.

Хотя работу в этом направлении в целом следует активно развивать и всячески поддерживать, но и контроль за такой работой должен быть усилен. Главное, чтобы контроль этот был не формальным (как обычно, для отчётности), а реальным, помогающим отдать последние почести и сохранить хотя бы те крупицы информации, которые возможно сохранить. На табличках, установленных на Поле Памяти можно видеть указание воинского подразделения, к которому принадлежали поднятые бойцы, данные отряда, который осуществил подъём останков, перечни установленных фамилий. Но, в целом, даваемая информация без точных мест, откуда перенесены останки, численности поднятых захоронений, точного определения их места положения, описи возможно присутствовавших вещей, фотосъёмки, весьма скупа и порой бесполезна. А ведь уже давно существуют правила картирования и документирования археологических раскопок, которые по какой-то причине практически не применяются в данной области. Так из-за некомпетентности и погони за ценностями и показателями, попытка вернуть имена превращается в обезличивание.

По моим личным ощущениям от Поля Памяти, могу предположить, что все-таки и указанные на табличках цифры несколько завышены. Впрочем, такое впечатление может являться следствием того, что останки перенесены не полностью: многое разрушается на месте, часть останков теряется, зачастую в одном гробу лежат останки 3-4 человек, не редка и «торговля головами», даже в таких, казалось бы, чистоплотных и идейных кругах, а также в связи с тем, что это погребение не первичное. Типичной для разновременных и первичных погребений структуры здесь так и не образовалось, хотя точкой доступа для контакта место, безусловно, является. Контакт осуществляется здесь намного проще, чем на других местах, но сам доступ достаточно специфичен.

Ну и ещё одна вещь на таких местах режет глаз (не знаю, как остальным, а вот мне существенно): на каждом таком месте стремятся установить крест. Этот символ отдельной религии, плотно ассоциирующийся в последние десятилетия в массовом сознании с символом смерти и благоговейного ужаса перед ней, но таковым, отнюдь, не являющийся, выглядит в этих местах ужасно неуместно. Те, чьи останки покоятся на Полях и у монументов сражались не под этим символом и не за этого бога. Какие боги в эпоху атеизма и великих строек?

Глупо было бы отрицать, что среди солдат были верующие,

но не стоит ли тогда рядом с православным крестом установить полумесяц и давидову звезду? Ведь сюда перезахоранивают останки без разбора вероисповедания. На мой взгляд, разумнее устанавливать символы, которые объединяли, а не разъединяли.

Крест, возносящийся над красными звёздами монументов, выглядит, попыткой не выразить уважение ушедшей эпохе, яркой и своеобразной, как бы её не оценивала современность, но натягиванием на историю новой-модерновой рубашки, очередной идеологии и ценностей. Так уважение к собственной истории и к подвигу народа (как же затаскали уже эту фразу) превращается в простой бренд: наклейки на автомобили, пчелиные флажки, ленточки, шарики, красное знамя, изготовленное в Китае, над чудом немецкого, японского, американского автопрома… всё смешалось в доме Облонских…

Говорили, войны всегда проходят,
говорили, пепел отстроят снова.

Даже если мужество на исходе,
даже если тысячу дней без крова,
и тоска вонзается острым рогом,
выживаешь — только мечтой о мире -
«потерпите, братья, ещё немного», -
говорили старые командиры.

Горизонт залит красновато-белым:
города горят и горят деревни.

Скоро бой, вставайте и бейтесь смело,
скоро бой, но верьте, что он — последний.

Говорили, войны — недолговечны,
и за белым дымом нас ждут с надеждой,
наши раны матери нам залечат,
заживём спокойно, как было прежде.
Говорили, холод и грязи корка,
бесконечный приторный привкус смерти
и бои с потерями, но без толка -
всё пройдёт, вы только в победу верьте.
Говорили: «встретят вас, как героев,
все девчонки выбегут вам навстречу,
вашу боль огромное счастье скроет,
и любовь согреет худые плечи».

Говорили…

Небо цветёт багряным.

Говорили…

Пахнет солёной гнилью.

Говорили…

Страшно и очень странно:
если смел — то выживу, говорили.
Если буду биться, над головою
будет небо синего — снова — цвета,
если все раненья приму без воя,
то тогда наступит тепло и лето.

И кричат товарищи, умирая.

Почему так страшно,
ведь мы же — люди?
И зачем я в этой войне без края?
Говорили, будущее — рассудит.

Говорили, войны уходят в небыль,
говорили, скоро конец разлуке…

…Я сползаю вниз под багрянцем неба,
получив в затылок стрелу из лука.

©  Неизвестный автор*

Кысь. Н.), Blacksmith
17.05.2015г.

*Если вы являетесь автором цитированного произведения, пожалуйста, свяжитесь с администрацией сайта через форму связи.