cum tu affectavisti imperium super vita et morte, meminito quod tu es homo tantum.

орден хранителей смерти

Джейк Стреттон-Кент. Геософия: Аргонавтика 3. Ясон и Медея

В начале третьей песни «Аргонавтики» Аполлоний, наконец, представляет читателям главную героиню своего эпоса — великую волшебницу Медею. Весьма уместно, что Медея впервые появляется в центральном эпизоде повествования: ведь она играет ключевую роль во всем сюжете. Именно с нее мы и начнем свой анализ третьей песни. По вопросу о том, кто была мать Медеи, античные авторы расходятся во мнениях, однако отцом ее все единодушно называют Ээта, царя Колхиды, а дедом — солнечного бога Гелиоса, отца Ээта. В самых надежных источниках — у Гесиода и Гигина — матерью Медеи названа Идия; у других авторов встречаются имена Эфира, Астеродия, Антиопа и Неэра. Медея была жрицей великой богини Гекаты, которую также иногда называют ее матерью. Кроме того, она приходилась племянницей еще одной знаменитой чародейке  — Кирке (Цирцее), сыгравшей почти столь же важную роль в «Одиссее», как сама Медея — в «Аргонавтике». Гекате, Цирцее и Медее отводится ведущее место в греко-римских мифах о магии и колдовстве. Немаловажно и вполне естественно, что эти три волшебницы тесно связаны между собой.

Прежде, чем мы обратимся к характеру и деяниям Медеи, следует внимательно изучить контекст, в котором она появляется на сцене. Особенно важна в этом отношении фигура ее отца Ээта, царя Колхиды и близкого родича богов. Как уже было сказано, Ээт — сын Гелиоса, почитавшегося как солнечный бог задолго до того, как эта функция начала переходить к Аполлону. Уже одно это свидетельствует, что эпос об аргонавтах  начал складываться в глубокой древности, еще раньше гомеровского (в котором Аполлон тоже еще не имеет ничего общего с солнцем). При этом необходимо подчеркнуть, что Ээт превосходит по статусу героев-полубогов, рожденных от богов смертными женщинами. Мать Ээта — бессмертная океанида Персеида, морская нимфа, дочь Океана. Более того, Идия, которая (по версии Гесиода и Гигина) родила Ээту детей — Медею, Халкиопу и Апсирта, — тоже была океанидой. Ээт и его семья, по существу, составляют некий пантеон в миниатюре, и это дает исчерпывающий ответ на вопрос, почему они обладают такой властью и почему боги проявляют к ним такой интерес.

Один из этих богов — Гефест. В начале третьей песни «Аргонавтики» богини Гера и Афина совещаются о том, как помочь Ясону, и приходят к выводу, что им потребуется содействие Афродиты. Соответственно, они отправляются в олимпийский дворец Афродиты, который, как напоминает нам Аполлоний, был построен Гефестом. Словно в параллель к этому эпизоду далее описывается, как Ясон и его спутники прибывают во дворец Ээта и даются диву при виде стоящего перед дворцом чудесного фонтана — еще одним творением Гефеста. И это, как мы вскоре увидим, не единственный подарок, которым Гефест осчастливил колхского царя.

Неподалеку от границы владений Ээта высится скала Прометея — божества, предания о котором тесно переплетены с мифами о Гефесте. Сам Ээт — сын солнечного бога и хозяин драгоценных сокровищ, полученных в дар от Гефеста. Все это не только подчеркивает высокий статус царя Колхиды, но и напоминает нам о том, что сама Колхида в древности была одним из крупнейших металлургических центров. Колхи освоили искусство плавки и литья в XV—VIII вв. до н.э. — задолго до народов Европы. Эти достижения напрямую связаны с расселившейся в тех краях кастой металлургов, которых античные географы и историки называли халибами, а мифографы — идейскими дактилями. Как было показано в предыдущих главах, халибы не только владели тайнами обработки металла: они были основателями мистерий и первыми из тех, кого в античной литературе называют гоэтами.

В эпоху поздней бронзы Колхида была не скромным горным пристанищем вымирающего племени, а великой и могущественной державой. Роль, которую она сыграла в истории магии, незаслуженно забыта: исследователи отвернулись от нее, устремив взгляды на восток. Но в действительности Колхида как точка пересечения скифской культуры с традициями идейских дактилей не менее важна для упомянутой истории, чем любая из ближневосточных наций. И в свете этого вполне естественно, что именно в Колхиде родилась одна из самых знаменитых волшебниц классической мифологии.

Возвращаясь к месту Гефеста в третьей песни, нельзя не отметить, что Аполлоний на этом этапе старается упоминать его как можно чаще. Гера, Афина и Афродита встречаются во дворце, построенном Гефестом. Стоит напомнить, что в мифе о суде Париса те же три богини соперничают между собой за яблоко Эриды. Рассмотреть здесь этот мотив во всех подробностях мы не сможем, но будем иметь в виду, что он древнее самой «Илиады» и, скорее всего, первоначально имел совершенно иное значение. Согласившись помочь Гере и Афине, Афродита обращается к своему Эроту, чтобы тот внушил Медее любовь к Ясону. В награду Эрот получает чудесный мяч; на первый взгляд, это просто игрушка, но в действительности — культовый объект. Афродита рассказывает сыну, что мяч этот смастерила Адрастея, кормилица Зевса, когда тот был еще младенцем и скрывался в Идейской пещере. Подчеркивая красоту этой «диво-игрушки», богиня любви утверждает, что лучшего мяча не смог бы сделать сам Гефест.

Далее Аполлоний описывает фонтан перед дворцом Ээта — творение Гефеста, исполненное символического смысла. Фонтан состоит из четырех неиссякаемых источников, напоминающих о четырех реках Аида и четырех райских потоках из Книги Бытия. Один источник бьет молоком, другой — вином, третий — душистым маслом, а четвертый — водой. Эти четыре жидкости служили для возлияний в ритуалах греческой религии. Еще более интересно, что вода четвертого источника нагревалась при восходе Плеяд, а когда они заходили, становилась холодной, как лед. Возлияние, в особенности вином, по-гречески называлось «спонде»; это слово определенно родственно хеттскому «сипанди» и восходит к бронзовому веку.  Подношения такого рода совершали как богам (небесным и подземным), так и героям: жертвователь выплескивал из своей чаши часть напитка. Другим термином, «хоэ», обозначались возлияния иного типа, предназначенные только для подземных богов и умерших. Совершая хоэ, содержимое чаши выливали полностью (иногда чашу для этого ставили на землю и наклоняли). Такие возлияния состояли из смеси меда, вина и воды.

Еще одним подарком Гефеста царю Ээту была пара огнедышащих быков с медными копытами. Кроме того, Гефест выковал для него плуг из цельного куска закаленной стали — благодарственный дар Гелиосу, спасшему Гефеста в сражении между богами и гигантами. Любопытно, кстати, что битва богов с гигантами началась близ Флегры в Македонии, не входившей в состав цивилизованной Греции, и завершилась на одноименных Флегрейских полях в Южной Италии, неподалеку от Кум, около вулкана Везувий. Связи этого мифа с варварской Македонией, с местом самого знаменитого античного некромантейона и с вулканом наводят на мысль о том, что первоначально речь в нем шла отнюдь не о торжестве олимпийцев над архаическими божествами. И в свете этого эпизод со спасением Гефеста кажется позднейшей вставкой — одной из тех, которые были призваны последовательно преуменьшить его роль и умалить былую славу. Особые отношения между Гефестом и Гелиосом, память о которых сохранилась в «Аргонавтике»,  позволяют предположить родство между этими двумя богами, связанное с неким древним ритуалом. И как мы вскоре увидим, важнейшую роль в этом ритуале должны были играть быки и плуг.

Но вернемся еще раз к эпизоду встречи трех богинь, в котором Гера, царица богов, выражает страстное желание помочь Ясону. Ясону, говорит она, предстоит тяжкое испытание, и чтобы спасти его, она готова на все. Она не отвернется от своего любимца, даже если тот поплывет на ладье в Аид, чтобы освободить от цепей самого Иксиона. Это знаменательная фраза: ведь аргонавты, как мы помним, отправились в свой поход, чтобы спасти душу умершего, а корабль Арго («Стрела») — не что иное, как шаманская ладья для путешествия в загробный мир.

Между тем Ясон и его товарищи тоже держат совет и принимают решение, что Ясон отправится во дворец Ээта лишь с несколькими спутниками и попытается уговорить его отдать золотое руно добром. Ясон берет с собой скипетр Гермеса, под каковым, вероятно, следует понимать жезл вестника, по традиции гарантировавший безопасность своему носителю. По дороге ко дворцу аргонавты проходят мимо зарослей ив и верб, на верхних ветвях которых висят трупы, завернутые в воловьи шкуры; поясняется, что колхи не сжигают и не закапывают тела умерших мужчин, а подвешивают их на деревьях, в земле же погребают только женщин. Таким образом, сообщает нам Аполлоний, воздух и земля получают равную долю в погребении. Но поскольку археологи находили в этой местности мужские захоронения, не исключено, что эти тела, подвешенные на деревьях, означают нечто иное. Так или иначе, они привносят зловещую ноту в атмосферу повествования о том, как аргонавты приближаются к городу. Заботливая Гера между тем укрывает путников туманом, чтобы они смогли добраться до дворца Ээта беспрепятственно. Перед воротами дворца туман рассеивается, и Ясон со своими спутниками видят широкие ворота, высокие колонны и мраморный карниз на бронзовых триглифах. Чуть поодаль раскинулись пышные виноградные лозы, которые орошает влага из источников Гефеста. Внутри дворцовой ограды высятся дома Ээта, его сына Апсирта и его дочерей Медеи и Халкиопы; отдельно стоят покои, предназначенные для служанок.

В обычный день Медея, скорее всего, находилась бы не дома, а в святилище Гекаты — как ее главная жрица. Но Гера позаботилась о том, чтобы Медея увидела Ясона в час его прибытия. Первой заметив чужестранца и его спутников, она вскрикивает от изумления и этим криком оповещает весь дворец об их появлении. Вскоре Ясон предстает перед царем Ээтом и излагает свою просьбу. Царь приходит в ярость, подозревая Ясона в покушении на его трон. Подобно Пелию, отправившему Ясона в путь с невыполнимым поручением, Ээт воздвигает новое препятствие на его пути:

Дам золотое руно увезти, как того ты желаешь,
Но испытаю сперва. К храбрецам не столь я завистлив,
Как тот владыка в Элладе, про коего вы говорили.
Мощь и отвагу твою испытаю я подвигом трудным,—
Как он ни страшен, свершаю его я своими руками!
Двое быков у меня на равнине Ареса пасется,—
Два медноногих быка, изо рта выдыхающих пламя.
Их под ярмо подведя, я гоню их по ниве Ареса
Четырехдольной. Но вплоть до межи подняв ее плугом,
В борозды я, как посев, на семя Деметры бросаю
Зубы страшного змея; на ниве из них прорастают
Воинов меднодоспешных тела. Но, копьем поражая,
Их низлагаю, когда на меня они все ополчатся.
Я на заре запрягаю быков, а вечерней порою
Жатву кончаю. Так вот, если ты совершишь этот подвиг,
В тот же день золотое руно увезешь для владыки.
Прежде ж его не отдам, и не думай. Позорно, коль будет
Славный доблестью муж уступать слабейшему мужу[1].

Как уже было сказано, медноногие быки и плуг — это дары Гефеста. Нива Ареса — бога войны в классической мифологии — соседствует с рощей, в которой висит на дереве золотое руно  под охраной огромного змея. Совершенно очевидно, что перед нами описание декораций для некоего ритуала, а вспашка поля — не что иное, как память как об этом ритуале, замаскированная наслоениями классической мифологии. Имена олимпийских богов  — лишь часть этой позднейшей маскировки. Анализируя вторую песнь «Аргонавтики», мы показали близкую связь между древнеиталийскими божествами Мамерсом и Мульсибером (Марсом и Вулканом). Весьма вероятно, что боги, позднее известные под именами Гефеста и Ареса, в своем первоначальном контексте были связаны друг с другом столь же тесно.

Многие римские божества полностью тождественны своим условным древнегреческим эквивалентам, но Марс — серьезное исключение из этого правила. Сохранились более древние формы его имени: Маворс, Мамерс и этрусский Марис. В своей архаической ипостаси этот бог ассоциировался с земледелием, в связи с чем мотив вспашки Аресовой нивы приобретает определенный смысл. О сельскохозяйственных функциях этого божества свидетельствует, в частности, и то, что главные его праздники приходились на весну и начало лета. Само имя «Марс» связано с латинским словом margo — «межа, граница», что может роднить этого бога с архаическими формами Гермеса, с его «пеласгийскими» фаллическими изображениями. Тот факт, что в поздний период он стал ассоциироваться исключительно с войной, восходит к его первоначально роли защитника границ и мирных жителей. С древних времен он отождествлялся с пастушеским богом Сильваном. Кроме того, считалось, что Юнона понесла его от цветка, без помощи мужа, что напоминает одновременно и о рождении Аттиса в греческом мифе о Кибеле, и о партеногенном рождении Гефеста.

Такова архаическая подоплека подвига, который Ээт поручает Ясону: вспахать ниву Ареса при помощи плуга и быков, созданных Гефестом. У Ясона нет другого выхода, так что он соглашается исполнить все это в назначенный срок и в глубоком унынии возвращается на корабль. Между тем Медея, сраженная стрелой Эрота и охваченная муками любви и страхом за Ясона, удаляется в свои покои. Обращаясь к Гекате, она молит богиню сделать так, чтобы Ясон преуспел, а если ему все же суждено погибнуть, то знал, что она, Медея, будет горько его оплакивать. Нет нужды говорить, что рано или поздно боги сведут ее с Ясоном, чтобы та помогла ему исполнить задание. Но сначала один из сыновей Фрикса, спасенный аргонавтами по дороге в Колхиду, рассказывает Ясону о Медее и дает классическое описание ее колдовского дара:

Там в чертогах Эита взрастает некая дева,—
И научила богиня Геката ее в совершенстве
Зелья варить из всего, что земля производит и море:
Ими смягчить она может огня неустанного пламя,
Шумное вмиг задержать струенье рек и потоков
Или пути преградить и священной луне, и светилам[2].

Тем временем Медея, полагая, что Ясон обречен, и чувствуя, что не сможет жить без него, замышляет покончить с собой. Описанию ее искусства вторит рассказ о действиях, которые она предпринимает в эту критическую минуту. Оставшись одна, Медея достает ларчик, в котором хранит целебные и смертоносные травы — и жажда жизни берет в ее сердце верх над стыдом и отчаянием. Она созывает служанок, чтобы отправиться вместе с ними в святилище Гекаты. Вовсе не случайно этих служанок двенадцать, а сама Медея — тринадцатая: ассоциации этого числа с ведовским ковеном восходят скорее к античному мифу, нежели к Библии. Пока служанки запрягают колесницу, Медея готовится:

Тою порой из резного ларца Медея достала
Зелье,— оно, говорят, «Прометеевым цветом» зовется.
Если кто-либо, склонив единородную Деву
Жертвой, свершенной в ночи, тем зельем тело омоет,
Ни для ударов железа не может он быть уязвимым,
Ни пред пылающим он не отступит огнем. Но и силой
Будет в тот день он, и мощью своей пред всеми отличен.
Вырос впервые тот цвет, когда проливалась по капле
Там на Кавказских торах орлом-кровопийцей на землю
Кровь Прометея-страдальца, бессмертная красная влага.
В локоть длиной произрос цветок из влаги из этой,
На корикийский шафран вполне своим цветом похожий,
Стеблем двойным вознесен. Глубоко в земле притаился
Корень, подобный куску кровавого мяса и полный
Сока (похож он на сок темноцветный горного дуба).
Сок собирала для чар в ракушку каспийскую дева,
Семь раз омывши себя водой, неустанно текущей,
Семь раз призвавши Бримо, что юношей бодрых питает,
Мертвых царицу, Бримо подземную, ночью что бродит,
Мрачною ночью призвав, одетая в темное платье.
Рев прокатился под черной землей, содрогнувшейся в муках,
В миг, когда корень титана был срезан, и стоном ответил
Сам Япета сын, от боли душою слабея[3].

В этом отрывке обращают на себя внимание несколько любопытных деталей, и не последняя из них — связь чародейского растения с титаном Прометеем. В заключительной части наших рассуждений о второй песни «Аргонавтики» упоминалось о связи Прометея со святилищем Эриний, подземных богинь. Растение, порожденное его кровью, тоже тесно ассоциируется с подземным миром. Кроме того, в магической практике обнаруживаются параллели образу растения, взращенного на крови Прометея. В магических папирусах и других источниках часто встречаются соотнесения ритуальных действий или компонентов зелий с событиями из жизни богов — так называемые историолы. В частности, одна из них, географически близкая эпизоду из «Аргонавтики», связывает происхождение ядовитого аконита со слюной, вытекающей из пасти Кербера.

Подобные мини-мифы встречаются не только в связи с растительной магией и даже не только в языческом контексте: они сопровождают и многие магические операции,  восходящие к христианским или иудейским источникам. В гримуарах духов заклинают различными именами Бога, ссылаясь при этом на какие-либо его деяния, подкрепляющие смысл приказа. Об этом методе часто упоминает Агриппа в своей «Оккультной философии» (см. в особенности книгу III, главы LXI и LXII). Однако «языческие» историолы отличаются куда большей непосредственностью и наглядностью — и не в последнюю очередь потому, что они ассоциируются с различными растениями, необходимыми для изготовления изображений, зелий и прочих магических средств. Сочетание вербальной и рукотворной магии — заклинания, которые поет колдунья над ступкой и пестиком — напрямую соединяет процессы физического мира с событиями и персонажами мифа.

Бримо, которую призывает Медея в своих заклинаниях, — это эпитет двух богинь, Гекаты и Персефоны, во многих отношениях тождественных друг другу (хотя в классической мифологии Геката предстает как спутница Персефоны). Эпитет «Дева» тоже может относиться как к Персефоне, так и к Гекате. Что касается имени «Бримо», то оно родственно латинскому слову frimotus — «рычание, храп, шум», от которого происходит имя Фримост, принадлежащее одному из духов «Истинного гримуара». Семикратно повторенное призывание удивительным образом напоминает заклинания из того же гримуара, а семикратное омовение находит параллели во многих магических обрядах, практиковавшихся далеко за пределами Колхиды. Внимательный читатель наверняка уже заметил, что и в этом, и в предыдущем отрывке из «Аргонавтики» Медея описывается, в первую очередь, как искусная травница, мастерица волшебных зелий. Однако этим ее сила отнюдь не исчерпывается — подобно тому фармакея, магия трав, отнюдь не случайно упоминается во многих источниках в одном ряду с гоэтией. Как наглядно свидетельствует приведенная цитата, заклинания подземных божеств вполне могли сочетаться со сбором и приготовлением магических растений в рамках одного ритуала.

Пересказывать здесь всю «Аргонавтику» я, естественно, не намерен, однако в описании отъезда Медеи в святилище Гекаты встречается такая поразительная аналогия, оставить которую без внимания просто невозможно. Аполлоний сравнивает Медею с богиней Артемидой, мчащейся на своей золотой колеснице, запряженной оленями, служанок Медеи — с нимфами, спутницами богини, пришедшими из лесов и ручьев, а встречных горожан, в страхе отводящих взор от царственной волшебницы, — с дикими лесными животными, воздающими почести Хозяйке Зверей. И все это — не просто поэтические сравнения: Медея — земное воплощение той же силы, что и Артемида, а власть над дикими зверями — один из самых древних, архаических ее атрибутов.

Итак, Медея прибывает во храм Гекаты, и туда же направляется Ясон в сопровождении прорицателя Мопса, который, впрочем, поворачивает обратно с полдороги, чтобы Ясон и Медея смогли встретиться наедине. Встретившись, они признаются друг другу в любви, и Медея рассказывает Ясону о том, как исполнить поручение Ээта при помощи магии. Подробности этой процедуры представляют большой интерес, так как она включает в себя практически все основные элементы архаического ритуала:

«Слушай с вниманьем теперь, как тебе уготовлю я помощь.
Только лишь явишься ты и отец тебе даст для посева
Страшные зубы, что были изъяты из челюстей змея,
Подстережешь ты, когда середина ночи наступит,
И струями реки, неустанно текущей, омывшись,
В черной одежде, один, отдалясь от товарищей прочих,
Круглую выроешь яму. Потом в этой вырытой яме
Должно зарезать овцу и, на части ее не рассекши,
В жертву принесть, разложив костер на дне этой ямы.
К дочери единородной Персея, Гекате, взмолившись,
Вылей из чаши ей в честь работу пчелиного улья.
После, помянешь когда и к себе преклонишь ты богиню,
Прочь от костра поскорей уходи. Но вспять обернуться
Шум случайный шагов или лай собачий нежданный
Пусть не заставят тебя, а не то ты всему помешаешь,
Да и к друзьям не вернуться тебе тогда невредимо.
Встанет заря,— распусти ты зелье мое и, как маслом,
Им до блеска натри, обнажившись, все тело. И будет
В нем беспредельная мощь и грозная сила, и скажешь,
Что не с людьми, а с бессмертными ты сравнялся богами.
Нужно, помимо копья, и щит твой зельем намазать,
Также и меч. И тогда уж тебя острия не пронижут
Землерожденных мужей и безудержно бьющее пламя
В пасти ужасных быков…» (III.1026—1049)

Итак, Ясону предстоит совершить очищение речной водой, угодное великим богам подземного мира, и принести в жертву не избранные части животного, а овцу целиком, как это и подобает при жертвоприношении хтоническому божеству. Кроме того, возлияние совершается не вином, а медом — более древним жертвенным напитком. Еще одна значимая деталь — предписание покинуть место ритуала, не оборачиваясь. О приближении богини возвещает шум ее шагов и лай собак, составляющих ее свиту. Оборачиваться в этот момент очень опасно, не говоря уже о том, что такой неосторожный жест сведет на нет всю магическую работу. Это общее правило для подобных ритуалов: принося жертву хтоническим богам, заклинатель по традиции отвращает от нее взгляд, а по завершении ритуала покидает перекресток, не оборачиваясь.

Завершив свои наставления, Медея просит Ясона помнить о ней, если он преуспеет и вернется домой живым, и тут же спрашивает, откуда он родом. Ясон заверяет Медею, что никогда ее не забудет, и рассказывает о своей родине. Он упоминает легендарного прародителя ахейцев — Девкалиона, сына огненного титана Прометея. Первым из всех людей Девкалион начал строить города и воздавать почести богам. Персонаж этот важен во многих отношениях и, не в последнюю очередь, как герой греческого мифа, эквивалентного библейскому преданию о Всемирном потопе. Корабль, на котором Девкалион спасается от потопа, причаливает на горе Парнас, а не у вершины Арарата в окрестностях Колхиды. Но главное различие между этими двумя мифами — в том, что Девкалион, в отличие от Ноя, отнюдь не избранник Божий: напротив, о грядущем потопе его предупреждает Прометей, восставший против Отца богов. В данном отношении греческий миф стоит ближе к шумерскому прототипу, где Энки предупреждает своего любимца о потопе, который собирается наслать на землю верховный бог. Вероятно, до греков эта легенда дошла из малоазиатских — хеттских или хурритских — источников.

После потопа Девкалион и его жена Пирра возрождают род людской, бросая за спину камни: камни, брошенные Девкалионом, превращаются в мужчин, Пиррой — в женщин. Перед тем они обращаются к богине Фемиде за оракулом; и учитывая географическую близость Парнаса к Дельфам, миф этот сложился прежде, чем владыкой Дельфийского святилища стал Аполлон. Так Прометей косвенным образом сотворил человечество во второй раз. И очень похожий мотив засевания земли семенами будущих людей встречается в сюжете об испытании, которому подвергает Ясона Ээт: Ясону предстоит засеять поле зубами дракона, из которых вырастут вооруженные воины.

Предыстория этих драконьих зубов такова: Кадм был братом финикийской царевны Европы. Когда Европу похитил Зевс, отец отправил Кадма отправился на поиски сестры, наказав без нее не возвращаться. Европа так и не нашлась, и Кадм обратился за советом за Аполлону. Тот повелел ему найти корову и следовать за ней, а там, где она остановится и ляжет, основать новый город. Добравшись до места, где корова легла, Кадм решил возблагодарить богов жертвой и отправил своих спутников в соседнюю рощу за водой. Эта роща, как и поле Ээта, принадлежала Аресу, а источник в ней охранял огромный дракон — надо полагать, обвивавшийся кольцами вокруг одного из деревьев, подобно змею, сторожившему золотое руно. Дракон убил всех спутников Кадма. Не дождавшись их, Кадм направился в рощу сам, увидел дракона, пожирающего тела его товарищей, и с помощью Афины убил его. Затем, по совету той же богини, половину зубов дракона он посеял в землю, а половину отдал Афине, которая и вручила их царю Ээту. Из драконьих зубов выросли вооруженные воины; так же случилось и потом, когда зубы посеял Ясон. И, подобно Кадму, Ясон победил воинов хитростью, бросив в них камень и заставив сражаться друг с другом. Различаются эти две истории одной любопытной подробностью: из воинов, выращенных Кадмом, пятеро остались в живых. Они получили прозвище «спарты», что значит «посеянные», помогли Кадму построить Фивы и стали легендарными родоначальниками фиванских аристократических домов. Предание сохранило их имена: Пелор, Гиперенор, Удей, Хтоний и Эхион.

Эхион женился на дочери Кадма, Агаве, сестра которой, Семела, позднее стала матерью Диониса. У Эхиона и Агавы родился сын Пенфей, ставший царем Фив после Эхиона; о поражении Пенфея в борьбе с Дионисом повествует трагедия «Вакханки». Имя Эхион носил также один из аргонавтов, брат-близнец Эврита, сын Гермеса. А Эвритом, в свою очередь, также звали одного из гигантов, сраженного Дионисом.

Стоит добавить, что Кадму пришлось отслужить Аресу восемь лет, чтобы искупить оскорбление, нанесенное тому убийством дракона. Когда срок службы окончился, Кадм с помощью Афины стал царем Фив. Все это подтверждает наше предположение о том, что засевание поля драконьими зубами — аллюзия на некий архаический и хтонический ритуал, совершаемый царем или претендентом на царский трон. Не случайно Ээт говорит Ясону, что сам он неоднократно совершал этот подвиг (хотя, казалось бы, запас драконьих зубов в этом случае должен был давно истощиться). Помощь Афины герою Кадму, предку фиванских царей, — это сохранившиеся в мифе пережитки обряда иерогамии; фракийский царь Котис I понял бы это без лишних слов, даже если греки в его время уже бы не поняли.

Присутствие Диониса и братьев-близнецов в этой системе персонажей не нуждается в комментариях. Но стоит отметить косвенную связь «змеиных» героев, произошедших от зубов дракона, со змееногими гигантами. Мифы о Девкалионе и Кадме проясняют сюжет «Аргонавтики», открывая нам глаза на то, что воины, выросшие из зубов дракона, — это герои-предки, основоположники древних династий. Подобных героев, родившихся из земли, греки называли автохтонами («саморожденными»), и любопытно, что этим же термином в магических папирусах обозначается даймон (см. PGM IV.1345[4]).

Чрезвычайно интересна и та важная роль, которую играет в этом царском обряде Арес — бог, существенно обесцененный в олимпийской мифологии. Он олицетворяет воинский аспект героя, отчасти связанный также с фигурой Диониса. В «Вакханках» (напомним, что действие этой трагедии происходит в Фивах и что в нем принимает участие Пенфей) о Дионисе говорится, что «Арея он не чужд»: он символизирует безумие войны. Кроме того, Диониса почитали как великого полководца, завоевавшего весь известный мир.

Прежде чем двигаться дальше, упомянем о том, чем завершается история Кадма. Под конец жизни Кадм и его жена Гармония при таинственных обстоятельствах покидают Фивы, превращаются в змей и находят дорогу на Елисейские поля. Внимательный читатель, должно быть, уже догадался, что это означает превращение Кадма и Гармонии в хтонических героев, получающих почетное место в загробном мире. Этот сюжет сопоставим с версией мифа, по которой Медея в загробной жизни становится женой Ахилла и вдвоем они царствуют на Белом острове как блаженные духи предков.

А теперь, наконец, вернемся к «Аргонавтике». Следуя наставлениям Медеи, Ясон призывает Гекату, и описание этого обряда и последовавшего за ним явления богини стоит процитировать полностью, сопроводив некоторыми комментариями:

Тотчас Язон <…>
К месту пустынному тихо пошел, словно воры, украдкой,
Взяв, что нужно, с собой, ибо все заготовлено было
Загодя днем: и овца, что Арг из овчарни доставил,
И молоко, и прочее все, что нашлося на судне.
Место герой отыскал, что вдали от дороги лежало
Торной, средь чистых поемных лугов расстилаясь спокойно,
Нежное тело омыл, блюдя обычай священный,
В водах чистых реки перво-наперво он и облекся
В черное платье затем, что ему Гипсипила-лемнийка
В память о нежной любви в былые дни подарила (III.1195—1206).

Упомянутые здесь процедуры омовения и облачения перед магическим обрядом сохранились в позднейших гримуарах.

Яму он вырыл в земле, глубиною в локоть, и в яму
Дров наложил; над ними овце перерезал он горло;
С тщаньем ее на дровах распростер и, огонь подложивши,
Хворост зажег, и из смеси потом сотворил возлиянье,
Громко на помошь в борьбе Гекату-Бримо призывая (III.1207—1211).

Как уже упоминалось, Ясон совершает жертвоприношение хтонического типа, предлагая в жертву все животное целиком. Алтарь при этом не возводится: жертва помещается в яму. Действия Ясона — наглядный пример традиционной процедуры.

К ней воззвав, устремился он вспять. Заклинаниям внемля,
Из сокровенных глубин поднялась она, ужас-богиня,
К жертвам Язоновым. Всю кругом ее обвивали
Страх наводящие змеи, ветвями увенчаны дуба;
Факелов вмиг засверкали огни без числа; залилися
Сразу подземные псы вкруг богини пронзительным лаем… (III.1212—1217)

Явление богини описано в духе поздней традиции, в которой Геката окончательно превратилась в богиню магии. Однако несмотря на все последующее обесценивание, это образ божественный, а не инфернальный.

…Затрепетали луга придорожные; подняли вопли
Нимфы речные, средь топей живущие, что постоянно
Там у болотистых мест Амарантского Фазиса кружат.
Страх тут объял Эзонида, но все же несли его ноги, —
Не обернулся ни разу назад он, пока не сошелся
Снова с друзьями… Меж тем уж над снежным
Кавказом сиянье рано встающая Эос, на небо всходя, разливала (III.1218—1224).

Несмотря на то, что явление богини и впрямь внушает ужас, следует ясно отдавать себе отчет, что Ясон отворачивается не из страха, а в соответствии с правилами традиционного ритуала. Точно такая же процедура предписывается в магических папирусах.

Как наверняка известно читателю, золотое руно висит на дереве под охраной исполинского змея:

Взять между тем руно нелегко и помимо Эита, —
Змей такой его сторожит, вокруг извиваясь;
Он не подвластен ни смерти, ни сну; родила его Гея
В крае Кавказских высот, где скала Тифаона. Там ведь, —
Так преданье гласит, Тифаон, перуном Кронида
Раненный (мощные руки тогда на Зевеса он поднял),
Жаркую кровь заструил из главы и, залитый ею,
Вплоть до хребта дошел и широкой равнины Нисейской.
Он и поныне еще лежит под водой Сербониды (II.1207—1215).

Согласно греческому мифу, змей, охраняющий золотое руно, — отпрыск самого Тифона, и любопытно то, что по этой версии Тифон упокоился в горах Кавказа, а не в недрах Этны. В свое время мы еще к этому вернемся, а пока достаточно отметить, что связь змея с деревом — устойчивый и часто встречающийся мотив. Даже в самой «Аргонавтике» нам встретится второй змей на дереве, охраняющий не золотое руно, а яблоки Гесперид. Третьим же был дракон или змей, обитавший в роще Ареса и убитый Кадмом: Ясону предстоит посеять его зубы на Аресовом поле.

Образ змея, обвивающего дерево, играет важную роль во фракийской иконографии. Многие — и даже чересчур многие — принимали этого змея за олицетворение зла, как в сюжете об Адаме и Еве. Возможно, именно так дело обстоит в случае с ближневосточным мифом, получившим дальнейшее развитие в средневековой европейской легенде о святом Георгии и драконе, однако приписывать змею подобное значение в более древнем контексте, греческом и фракийском, нет никаких оснований. Более того, все свидетельства противоречат такой интерпретации. Э.В. Рьё в предисловии к своему переводу «Аргонавтики» отмечает, что автор явно не питает отвращения к змеям, а, напротив, описывает их с чрезвычайной симпатией. Фракийского героя нередко изображали на охоте, где он пронзает копьем дикого вепря. На многих подобных изображениях присутствует также дерево, обвитое змеем, но герой никогда не нападает на змея. Самая очевидная интерпретация заключается в том, что этот змей — хтоническая форма самого героя или божества, с которым он отождествляется после смерти. Возможно, этим же объясняются загадочные сцены из греческой вазописи, на которых Ясон изображен выходящим из пасти змеи (в литературных источниках этот мотив не встречается). Предложенное истолкование подкрепляется тем фактом, что змея — самый распространенный из символов, связанных с посмертными культами героев.

На одной из золотых бляшек в составе знаменитого фракийского клада из Летницы (на территории современной Болгарии) содержится чрезвычайно откровенное изображение иерогамии — священного брака между богиней-дочерью и героем-сыном, а на другой — изображение женщины, держащей в руке зеркало и стоящей рядом с трехголовым змеем. Еще одно подтверждение тому, что этот змей — не враг героя, а его собственное хтоническое обличье, обнаруживается в «Вакханках» Еврипида: хор менад призывает Диониса явиться в образе быка, многоглавого дракона или огнедышащего льва. Непосредственно за этим хором следует реплика о Кадмовом змее, из зубов которого выросли воины.

Имя Асклепий, вероятно, происходит от двух фракийских слов: as — «змея» и klepi — «обвиваться вокруг посоха».  Это подчеркивает связи между Фракией и относительно «дикой» Фессалией, в которой греческий культ Асклепия процветал задолго до основания знаменитого святилища в Эпидавре. В позднем культе греко-римского змеиного бога Гликона соединились черты культов Сабазия и Асклепия, а эти два божества, в свою очередь, представляли собой вариации на тему древнего героя-сына. Роль Асклепия как бога-врачевателя напоминает нам о том, что имя Ясона (еще одного фессалийского героя) тоже означает «врачеватель» и что Ясон (Иасон) — это эпитет многих змеиных героев, которым поклонялись в хтонических святилищах.

Асклепий не только излечивал болезни, но и возвращал умерших к жизни, а змея, сбрасывающая и обновляющая свою кожу, — традиционный символ воскресения и возрождения. И этот чудесный дар Аполлонова сына — еще одно звено в цепи связей между культами героев и некромантической традицией.

Jake Stratton-Kent (c)
Перевод: Анна Блейз (с)

Сноски:

[1] Аполлоний, «Аргонавтика», III.404—421, пер. Г. Церетели.
[2] Там же, III.528—533.
[3] Там же, III.844—866.
[4] Отрывок из так называемого «Заклинания Медведицы»: «Я призываю вас, о святые, великие мощью, великие славой, великие силой, святые автохтоны, помощники великого бога, могущественные верховные даймоны…».