Так как смерть, призраки и магия вообще в древности вызывали множество противоречивых мнений, невозможно описать какое-то универсальное «отношение» к некромантии. Возможно, самым распространённым отношением к сеансу связи с умершими было признание смелости и отчаянности такого поступка, а также его определённой странности. Почему так? Предположительно, из-за страха, связанного с практикой, высокого шанса в ходе такой консультации лишиться жизни совсем или сократить её срок (глава 16). Так, когда Одиссей и его люди вернулись после разговора с мёртвыми, Цирцея назвала их schetlioi[1], слово, означающее нечто среднее между «неколебимыми перед лицом ужаса» и «своевольными» за то, что пошли в подземный мир и умерли дважды, несмотря на то, что она сама направила их. С другой стороны Некромантия в четвёртом веке была актом отваги, дерзновения (tolmaö)[2], Иоанн Златоуст. Спартанский полководец Павсаний чтобы избавиться от призрака Клеоники, был вынужден вызвать его, как и император Нерон, вызывавший преследовавший его призрак матери. Скорее всего, недостаток стоического самообладания и паника подтолкнули Лукановского Секста Помпея обратиться к Некромантии[3]. Иногда отчаяние происходило от любви: она толкнула Лаодамию вызвать Протесилая. Аналогичный подтекст можно увидеть в историях Периандра и Мелиссы, Гарпала и Питионики[4].

Не вызывает сомнений тот факт, что некромантия считалась чем-то довольно странным, что обеспечило высокий интерес к ней в аттической комедии. Сцена психагогии (psuchagogia) упоминается в «Птицах» Аристофана, катабасиса (katabasis)[5] — в его же «Лягушках», мы можем предположить, что некромантия в центре внимания в «Феспротийцах» Алексиса. Она, возможно, была использована также Кратином в «Хиронах», чтобы перенести Солона в эпоху Перикла, и в «Демои» Евполида, чтобы возвратить Солона, Милтиаду, Аристида и Перикла обратно из мёртвых[6]. Во многих комедиях можно встретить Трофония (глава 6). Таким образом, некромантия хорошо зарекомендовала себя в сатирических произведениях Мениппа, Тимона из Флиунта, Лаберия и Лукиана (см. Введение).

Как ни странно, экстравагантность некромантии сделала её подходящим атрибутом для римских императоров. Она стала удобным способом выразить их исключительный статус, их отстраняющее от мира безумие, их беспокойство по поводу своего положения, привязанность к причудливым, не римским, обычаям, готовность злоупотреблять своим богатством и властью, их жестокость в убийствах и последующую вину, их желание конкурировать с самими богами (глава 10).

Экстравагантность некромантии по-разному отражалась на образах тех, кто занимался ей профессионально. Их могли изображать как представителей необычной расы, живущей странной и непонятной жизнью, как в случае с киммерийцами. Их могли представлять в виде потрёпанных, презренных и нищих, какими психагогов (psuchagogoi) изображают в своих трудах Аристофан и Платон (глава 7). Их могли изображать как людей, наделённых тайным прозрением и чудесными силами, как в случае «шаманов» (глава 8). Или как колдунов, являющихся носителями мудрости отдалённых и древних земель, как в случае с персами, вавилонянами и египтянами. Эта отдалённость является ключевым понятием, об этом свидетельствует то, что мы находим некромантов с далекого запада, и Гесперид на крайнем севере, в землях Гипербореи. Можно было бы подумать, что такие далёкие народы должны были бы находиться в более тесном контакте с земным миром, чтобы жить ближе к краю плоской Земли. Или же в качестве некромантов рассматривали женщин, традиционных колдуний (глава 9).

Особенно трудно понять нравственную оценку некромантии в античности. Если мы хотим обобщить мнение о ней, то, возможно, нам следует перенести на неё правило Стация о том, что хороша была некромантия или плоха, полностью зависело от той личности, которая её практиковала. Уговаривая силы подземного мира откликнуться на его просьбу во время некромантии, Тиресий приводит в качестве аргумента то, что он, как высочайший пророк-священник, более достоин получения откровения, чем фессалийская ведьма. Дочь и помощница Тиресия Манто, по-видимому, походит на Медею и Цирцею, но без их порочности[7]. Кажется, что некромантия была злой, когда её практиковал кто-то злой и доброй, когда её практиковал человек добрый, но это никак не влияло на её действенность. Возьмём, например, оживление. Затхлас Апулея представлен как странный, но, тем не менее, респектабельный человек, по крайней мере, таким он показан в рассказе Телефрона[8]. Но фессалийка Эрихто Лукана являет собой пример нечестивого некроманта, хотя в оживлении ею трупа мало действительно вредоносного (для невинных), и умерший на самом деле выигрывает от заключённой с ведьмой сделки, получая надлежащее и необратимое захоронение[9]. Аналогичным образом Гелиодор упрекает старуху из Бесы, оживляющую труп, за нарушение законов человеческой природы[10].

Возможно, женщины-некроманты чаще, чем мужчины, изображались преступными, но категорической закономерности здесь нет. На мужской стороне у нас есть безвредные Тиресий и Митробарзан, шаманы-чудотворцы, добронравный Аполлоний Тианский неопифагорейцев, пользователи папируса и благочестивый Эней. Однако Еврипид, Аристофан и Платон пренебрежительно относились к психагогам (psuchagogoi), римляне обвиняли Ватиния и других в том, что они практикуют некромантию посредством жестокой жертвы детей, Лукиан приписывал некромантию якобы злобному нео-пифагорейскому Александру из Абонутейхоса, а лживый маг Либания включал некромантию в перечень своих умений. На женской стороне, кроме Эрихто и традиционных злобных ведьм латинской литературы, Цирцея (Кирка), которая делает «хорошее дело», когда направляет Одиссея к Ахерону, Сивилла, неоспоримо принадлежащая к силам добра и Манто Стация, о которой, как мы видели, прямо говорится, что она чиста. Причиной того, что женщины-некроманты в рассматриваемых нами источниках чаще всего нечестивы, может быть консервативный топос латинской поэзии, для большей части которой такой порочный образ ведьмы весьма характерен[11].

Двойственное отношение к тому, чтобы быть подвергнутыми некромантии, мы наблюдаем и со стороны мёртвых (глава 1): это тяжкое нарушение их покоя,  или драгоценная возможность вернуться ненадолго к жизни? Призраки, которые уже были беспокойны, часто помогали позвать других, тех, кого искали некроманты (глава 15). Живые, как и умершие, конечно, также придерживались двойственных взглядов, но те, кто вызывал призраков своих близких умерших, предположительно, не боялись, что таким образом они подвергнут их серьёзным страданиям.

Существование некюомантии (nekuomanteia) в греческом мире, по-видимому, свидетельствует об общем уровне принятия некромантических практик, по крайней мере, в этом конкретном контексте. Но мы должны быть осторожны. Мы видели, что только в случае с оракулом в Тайнароне есть указание на то, что некюомантейон (nekuomanteion) находится под покровительством храма или государства. Понятие о том, что оракулы «большой четвёрки» некюомантии (nekuomanteia) были в некотором смысле «официальными», кажется ошибочным, что подтверждается полным отсутствием эпиграфики, связанной с местами, где они располагались. И когда некюомантейон (nekuomanteion) состоит, практически, из одного озера, трудно понять, какие меры могло принять не одобряющее его существование государство, чтобы закрыть его (глава 2). Хотя мы мало слышим о богах-покровителях различных мест некюомантии (nekuomanteia) (Геракл [?] в Гераклии; Посейдон [?] и Гермес [?] в Тенайроне; Персефона, Аид, Гермес и Зевс-Тифон [?] в Ахероне; Персефона [?] и/или Геката [?] в Аверно), патронаж божеств не был ни объектом какой-либо формы авторского права, ни, сам по себе, не придавал какого-либо конкретного статуса святыням (главы 3-5). Более достоверной, возможно, была печать одобрения, которую традиционно имел великий Дельфийский оракул, угасший, как и некюомантия (nekuomanteia), куда традиционно обращались за консультацией. Предположительно, это те Дельфы, которые отправили Коракса в Тайнарон для умилостивления призрака Архилоха (глава 3), и это означает, что у спартанцев были психагоги (psuchagogoi), вероятно, из Аверно, которые успокоили призрак регента Павсания (глава 7). Действительно, Дельфы часто давали советы по успокоению призраков; мы видели, что этот оракул указал жителям Кротона и Метапонта, как добиться мира от призраков убитых юношей города Сирий, и что город Кирены получает власть защититься от призраков[12]. Аналогичным образом оракул в храме Зевса в Додоне был вопрошён о том, следует ли просить совета у психагога (psuchagogoi) Дория[13]. Кто-то задаётся вопросом, существует ли традиция отрицания, связанная с угасанием некюомантейона (nekuomanteion) Аверно, Эфор настаивает, что оракул был давно разрушен, Страбон наблюдал борьбу Агриппы с призраками, которая была попыткой сдержать ужас этого места (глава 5).

Когда языческие авторы безоговорочно осуждают некромантию, они реже выбирают в качестве причины, то, что это оскорбление мёртвых или опасность для живых, чем то, что сама практика (или, во всяком случае, те, кто её практикуют) является мошенничеством. Такой точки зрения придерживались, например, Платон, Цицерон и Артемидор. Платон связывает некромантов со злоумышленниками, практикующими проклятия, и в словах Платона также может содержаться презрение к ремесленникам (banausoi)[14], мужчинам, жизнь которых зависела от покровительства других. Разумеется, и Платон, и Артемидор по-своему подчёркивали своё превосходство в более или менее прямой конкуренции с некромантами, и, наверное, их возражения многим из современников могли казаться самовозвышением через подчёркивание несущественных различий[15]. Уничтожение двух некромантических фрагментов в описании регента Павсания Фукидидом свидетельствует о рационализации презрения (главы 3 и 7).

Греки в целом, вероятно, чувствовали, что тот, кто практикует некромантию, не может своей практикой причинить какого-либо серьёзного или длительного вреда никому, кроме самого себя. При определённых обстоятельствах и контекстах призраки могут считать процесс смерти нежелательным и неудобным, но был предел ущерба, который можно было бы нанести уже мёртвым. Похоже, возможен был случай, когда вызванный безответственным или некомпетентным некромантом некогда мирный призрак остаётся беспокойным духом после оживления. Но тогда практика некромантии была сосредоточена на том, чтобы обеспечить призраку, который уже был беспокойным, постоянное упокоение. Следовательно, документы, содержащие сведения о некромантии, не были запрещены в Греции. Но вредоносная магия, особенно проклятия, вероятно, была вне закона. Таким образом, наибольшая опасность, с которой сталкивались те, кто прибегал к некромантии (возможно, особенно на могилах, в отличие от некюомантии (nekuomanteia)), – это возможность быть заподозренными в обмане, в том, что они принуждали призраков исполнять проклятия, вместо того, чтобы давать пророчества (глава 10), или подвергнуться подозрению в том, что своими вопросами, не зависимо от намерений, могли принести проклятие призраков другим (глава 16). И, как мы видели, Платон является примером того, кто готов, справедливо или нет, упразднить различия между некромантией и проклятием (глава 7).

Римляне в целом, похоже, нашли некромантию правильной, но более угрожающей. Уже в конце Республики мы находим связь между некромантией и человеческими жертвами, особенно среди мальчиков. Контексты этой ассоциации, однако, обычно оскорбительны, и её, вероятно, не следует принимать в качестве доказательства применения человеческих жертвоприношений в некромантии; скорее, она должна рассматриваться, как попытка описать якобы девиантное поведение. Хотя мы не можем найти Римский закон, который явно и прямо запрещает некромантию как таковую, её практика неизбежно попала бы под нарушение законов против магии вообще, гадания в целом и предсказания смерти других людей, особенно смерти императора (и, конечно, против убийства, если бы фактически была использована человеческая жертва). Наши якобы исторические свидетельства о практике некромантии в Римской империи, кроме тех, которые приписываются самим императорам, обычно касаются попыток предсказать смерть императора. Почему предсказание смерти императора должно было считаться особым преступлением? Разве она, независимо ни от чего, не является Судьбой? Может быть несколько вариантов. Возможно, большинство страдавших манией величия императоров желали пересилить Судьбу. Возможно, считалось, что за счёт такого предсказания можно сделать желаемый вред действительным. Возможно, предполагалось, что такие предсказания, являясь мошенническими и могли быть использованы для поощрения соперников, чтобы спровоцировать их нанести удар. Или же императоры тоже опасались, что сам акт некромантического гадания, действительно, может бросить вызов Судьбе и сократить жизнь человека, о котором было задан вопрос, сработав подобно проклятию. Любопытно, что есть признаки того, что некоторые практики некюомантии (nekuomanteia) всё ещё открыто действуют в имперский период, но доказательства этого не являются убедительными.

Перев.: Анастасия
10.02.2018г.

_______________________

[1] Может быть переведено как «безбожные негодяи», «убогие», «фатально невежественные» или даже «идиоты» — прим. перев.

[2] С греческого «отваживаюсь», «осмеливаюсь», «дерзаю» — прим. перев.

[3] Гомер «Одиссея» 12.21; Иоанн Златоуст «Комментарий на Евангелие от Матфея» PG57 стр. 403. Клеоника: Плутарх «Кимон» 6 и «Моралии» 555c; Павсаний 3.17 и Аристодем FGH 104 F8. Нерон: Светоний «Нерон» 34, 46. Секст: Мартиндаль (Martindale) 1977: 375; ср. с более общим Жорес (Schores) 1969: 50-99.

[4] Протеселай: см. главу 11; Мелисса: Геродот 5.92 и главу 14; также, возможно, у Харитона в «Каллироя» 5.7.20.

[5] От греческого «спуск», «снижение», обозначает спуск в подземный мир, мир мёртвых – прим. перев.

[6] Психагоги см.: Аристофан «Птицы» 1553-64; Алексис «Феспротийцы» F93 K-A; ср. Коллар (Collard)1949: 40-41.

[7] Стаций. Фиваида. 4.504-6 и 550-51.

[8] Апулей. Метаморфозы. 2.28.

[9] Лукан. Фарсалия. 6.762-70 и 820-30; действительно, Стаций, очевидно, имеет в виду Эрихто, делая вышеупомянутые замечания, так как аналогичная идея содержится и в Фиваиде 3.140-46.

[10] Гелиодор. Эфиопика. 6.15.

[11] Тиресий: Гомер «Одиссея» 11; Сенека «Эдип»; Стаций «Фиваида» 4. Митробарзан: Лукиан «Менипп». Шаманы: глава 8. Аполлоний: Филострат «Жизнь Аполлония Тианского», а также глава 8. Папирус: главы 12 и 13. Эней: Вергилий «Энеида» 6. Еврепид, Аристофан и Платон: глава 7. Ватиний: Цицерон «На Ватиния». Александр: Лукиан «Александр» и глава 8. Эрихто: Лукан «Фарсалия» 6. Цирцея: Гомер «Одиссея» 10. Лживый маг: Либаний 41. Сивилла: Верилий «Энеида» 6 и Силий Италик «Пуника» 13.

[12] Иустин 20.2, и Джемисон (Jameson) и др. 1993 См. упокоение призраков при помощи советов Дельф в главе 7.

[13] Эвангелидис (Evangelidis) 1935: № 23 = Rhbcnblbc (Christidis) и др. 1999 №5; глава 7.

[14] Презрительное название ремесленников в Древней Греции – прим. перев.

[15] Платон «Законы» 909b, 933 a-e и «Государство» 364b-e (и глава 7). Цицерон «Тускуланские беседы» 1.16.37 и Артемидор «Онейрокритика» 2.69 (и глава 6), ср. Коллард (Collard) 1949: 116.

[к другим главам]